Огромное количество народу собралось во дворе замка. Да-да, я тоже был там. Артур просил меня на первых порах не оставлять Андрея в одиночестве. Подстраховывался. Да и не мог я не придти.

Ни особой любви, ни ненависти я к Максу не испытывал. Разве что — мы вместе были в том подвале...

Я чувствовал... важность момента. Переломного момента для всех нас. И, как оказалось потом — для миров тоже.

И Светка там была. Сказала: чувствую, что должна. Катю оставили с мамой Артура. Да, у Артура тоже есть мама, как у всякого простого смертного.

Трибунал присутствовал в полном составе.

Эссенциалисты в огромном количестве — знаю, потому что они пришли со значками. Добрая треть присутствующих, на груди которых отсвечивало пламя. Но о пламени — позже. А ведь ещё какой-то процент был без значков. Бывшие...

Явился кто-то из правительства: организация, которую возглавлял Циферблат, играет не последнюю роль в жизни страны...

Трибунальщики прицепили к воротникам белые полоски. Оказывается, это означает траур, а вовсе не руководящую должность. А я-то гадал, почему форма Артура, когда он ещё был Главным, отличается от остальных, а одеяние Первого — нет. И сейчас, уже в должности Первого судьи, Артур со своими белыми полосками ничем не отличался от остальных.

Репортёры — в Лабиринте они тоже есть — пытались прорваться, но впустили только одного. Какая-то суперчестная местная газетка... Интересно, я попаду на снимок в периодике Айсбурга?

Конечно, были жена и дочка — красивая дочка у него — и Эдуард стоял рядом.

Вот уж, кому я больше всех сочувствовал: сын, а потом лучший друг... Мужик-то он сам вполне ничего, порядочный...

Цветов не было, каждый брал на входе круглую горящую свечку на плоской подставке. Подставку надо было оставлять себе. А свечки ставить на помост, вокруг гроба.

Гроб больше напоминал лодку. Деревянная лодочка. А может и не деревянная вовсе, кто их разберёт, магов этих. И вокруг — море свечей.

Красиво...

Часть народа на острове не поместилась, а может — не хватило моторок. Я видел огромную толпу на берегу, тоже все со свечами.

Внезапно на помосте вспыхнул огромный костёр. Пламя взмыло к небесам. Я стоял не так уж далеко и чувствовал жар. Видимо, костёр настоящий. Или почти настоящий. Потому что догорел он очень уж быстро.

Пепел собрали в...

Язык не поворачивается назвать это урной. Стеклянный сосуд, скорее напоминающий огромный бокал.

Бокал кто-то из трибунальщиков поднял высоко над головой, показывая присутствующим. Это послужило сигналом к прекращению церемонии, все начали расходиться, пришлось открыть несколько ворот. Часть народа села в лодки и сразу отчалила, часть чего-то ждала за воротами.

— Ещё не всё, — сказал Андрей в ответ на мой вопросительный взгляд.

Когда во дворе остались только близкие, соратники и мы с Андреем и Светой, процессия, во главе с Артуром и трибунальщиком, несущим сосуд с прахом — потом я узнал, что трибуна зовут Михал — двинулась к западной стене, к лестнице.

По двое — Андрей шёл последним — мы поднимались на широкую открытую галерею над морем, пока не заняли её полностью.

Как только мы выстроились — дунул ветер. Внезапно.

Я уже догадался, что сейчас будет.

Жена Циферблата, его дочь и Артур — видимо, как приемник — брали пепел горстями и развеивали по ветру. А остальные...

Они запели. Вполголоса, очень стройно, как будто с утра до вечера занимались только этим, а вовсе не своими трибунальскими делами. А может быть, у них в крови такое умение.

У меня даже слёзы на глазах выступили.

Не знаю, на каком языке пели трибунальщики. Не английский и не немецкий точно. По-моему, на латынь похож, и вообще это походило на хорал крестоносцев из кантаты "Александр Невский". Мы в школе проходили, и мне почему-то запомнилось.

Но и не латынь. Очень красивый язык.

Андрей не пел. Сказал с грустью, что забыл все слова...

А потом...

Надо было бросить в воду подставку от свечи. Когда она падала в море, на этом месте взрывался высокий фонтан. Тридцать фонтанов взлетели к галерее.

А в это время люди на берегу и на острове тоже бросали в воду подставки. И море отвечало волнами, как может плакать только море...

И только у Михала такой штуки не было. Он бросил в волны пустой сосуд. И тогда я понял, что никакое это не стекло.

Огромный водяной столб, словно подводный вулкан, поднялся выше галереи, ещё выше, закипел, засветился, и десятки искр рванулись в темнеющее небо. И там пропали на миг.

А потом — рассыпались множеством огненных нитей, прямо над нашими головами сплетаясь огромной сияющей паутиной. Она продержалась несколько мгновений и пролилась серебряным дождём обратно в море.

Вот это я понимаю!

— Да, тут вам не на кладбище, — я не заметил, как сказал это вслух. Артур услышал.

— У нас нет кладбищ, у нас есть аллеи памяти. Завтра власти посадят в городе дуб. А на один из уже растущих повесят табличку с именем Макс Циферблат. И датой ухода.

— А дата рождения?

— А зачем? Не важно, сколько человек прожил. Важно — как.

Может быть. Я пока над этим не задумывался...

— Артур, — не удержавшись, спросил я, — а если бы Дэн... Если бы его здесь... Его бы тоже так?

Артур, несмотря на моё косноязычие, понял.

— Да. И его бы провожали так же. В замке, а может быть — в Институте, как решили бы. Каждого — там, где трудился.

— А эссенциалиста?

Что-то не могу я представить развеивание пепла в эссенциалии. Не все же они над морем.

— Эссенциалиста? — улыбнулся Артур и, наклонившись, шепнул мне в ухо, — Эссенциалисты не умирают.

Пока я подбирал челюсть, он добавил так же тихо:

— Проболтаешься — убью!

Вот и пойми их, серебряных...

Глава двенадцатая. УХОЖУ

Прекрасен город Айсбург. И мир по имени Лабиринт. И море здесь великолепно. Особенно, когда смотришь на него не из-за решётки, а идёшь босиком по волнам.

За прошедший день мы все вымотались неимоверно, и Артур никого из нас не отпустил — уговорил остаться ночевать у него в доме. А живёт он совсем рядом, десять минут пешком до лодочной станции. Удобно на работу ездить...

Дом Артура — это особая история. В таких домах должны жить академики. Писатели. Философы. Ну и — маги, наверное.

Дом двухэтажный. Впрочем, второй этаж — небольшая мансарда. Но для двоих постоянно живущих в нём человек — места до чёрта.

Там резные лестницы, широкие кровати под тонкими мягкими покрывалами. Там даже камин. Там поют соловьи за окнами. Там вокруг дома — сад...

В общем, это какой-то ненормально уютный дом. Не бывает таких домов.

Мама Артура — совсем на него не похожа. Она бойкая, весёлая, и так нам обрадовалась! А больше всех, как мне показалось — Свете.

Нас чем-то кормили, но я уже плохо соображал и был просто счастлив, когда мне показали мою кровать. Упав на неё, уснул тут же, до утра.

Утром проснулся последним, все уже встали и завтракали.

Когда я, хоть и умытый, но всё равно полусонный, притащился на кухню, то застал там такую картину.

Стол у них большой, овальный. "Люблю гостей", сказал мама Артура. Между прочим, довольно молодая женщина. Интересно, жив ли его отец.

Так вот, рядком за этим столом сидели Петер, Андрей, мама Артура, Света и хозяин дома с моей дочерью на коленях. И он улыбался. Впрочем, как и ребёнок.

Когда я это увидел, весь сон прошёл моментально. Самое интересное, ничего особенного вроде бы не происходило. По крайней мере, никто ничего не замечал. Все весьма дружелюбно со мной поздоровались и позвали за стол. И я сел, конечно. Но думать мог только об одном: а ведь кто-то здесь лишний...

После завтрака я слегка отвлёкся, потому что занялись насущными делами.

Приехали родители Андрея.

Я хотел сказать, родители Севы Сергиенко, Артур вызвал их телеграммой.

Встреча обещала быть нелёгкой.

Ведь Артур, возвращая эссенциалиста к жизни, окончательно сделал его Андреем.

Андреем, не Севой.

С фамилией Латушкин. С верующей мамой и папой-электриком. С подмосковным детством. Со службой в армии. С учёбой в академии Эссенс. С работой корректором. С любовью к Рите. С привычкой курить — к счастью, немного.

И при этом — с однородной паутиной серебристо-бирюзового цвета.

Раз Андрей считал моих родителей своими, я автоматически становился его братом. Меня, в принципе это устраивало. А вот его родителей, родителей Севы — нет. Тем более, что их он не воспринял вообще.

Сказок на свете не бывает, даже при наличии фэнтезийных чудес.

Дело осложнялось ещё и тем, что родители Севы оказались эссенциалистами. Может, какой-то парень в армии и вёл с молодым Сергиенко разговоры о теории сущности, но впервые об этом он узнал, конечно же, в семье. А после второго (или уже третьего?) рождения интерес корректора к эссенции заметно охладел. Что не доставило радости родителям.

— Я не хочу больше этим заниматься. Сейчас. Не-хо-чу.

Так он сказал мне. Повторил и им.

Жители Лабиринта — люди достаточно продвинутые. Им не надо объяснять на пальцах теорию порталов. И уж эссенциалистам не так трудно понять, что такое конвертирование. Но видеть собственного сына с другим лицом, с другими манерами, мало того, понимать, до какой степени изменилась его личность — это выдержит не каждый.

Контакта не получилось. Встретились чужими людьми — и чужими же через некоторое время расстались.

— Артур, неужели, ничего нельзя сделать? — плакала в соседней комнате мать Севы.

Артур вздохнул.

— Я бы мог попытаться вернуть ему прежнюю память. Хотя это будет для него очень болезненно — он выдержал бы. Но он просто не хочет. Не хочет становиться Севой.

— Но что же делать? — спросил отец Севы.

— Дайте ему время. Сейчас из прежней жизни для него существует только Рита. Если после встречи с ней он не захочет вернуться к себе прежнему — значит, вам придётся научиться принимать его новым. Таким, как сейчас. А он будет привыкать к вам. Если, конечно, вообще вернётся в Лабиринт.

Стоит ли говорить, что чета Сергиенко уехала очень расстроенной.

Теперь, когда передряги остались позади, Андрей мог думать только о Рите. В течение всех дней, проведённых в нашем мире, эссенс о ней почти не вспоминал. Он запретил себе эти мысли.

— Я не знал, что она жива. Я чувствовал, что если начну думать — сорвусь, пошлю всё к чёрту, кого-нибудь убью...

Но когда Артур подтвердил, что с Ритой всё в порядке, и она всего лишь находится в другом мире, Андрей отвернулся и быстрыми шагами вышел из дома.

Рыдать на берегу от счастья, видимо.

А я решил поискать Катьку. Я ведь с ней почти не общался ни вчера, ни сегодня. А когда последний раз у меня была такая возможность, я ещё не знал, что она моя дочь. Она и сейчас не знает, что я её папа. Света сказала: не было подходящего момента, чтобы сообщить. Впрочем, я и не собирался делать это срочно, я просто хотел с ней побыть. Поговорить, поиграть. Ощутить, что у меня есть дочка.

В доме я её не нашёл. Дом вообще был почти пуст. На кухне мама Артура месила тесто. Мне стало жутко неудобно: мы тут бездельничаем, а бедная женщина вынуждена готовить на такую ораву. Я предложил помочь ей.

— Ну что вы, Стасик! Не нужно. Я всё время одна, а тут вы приехали. Артур же у меня дикий, у нас только Петя бывает, да и то редко. Такие занятые оба, такие занятые... Какая радость, что наконец-то друзей привёз!

Она покачала головой. А я с удивлением заметил, что ошибся, решив сразу, что Артур с матерью не похожи. Чертами как раз похожи: и глаза, и волосы, и осанка. Но она... живая! А он как замороженный. И взгляд у него другой. Поэтому такой контраст.

— ...И Света рвётся всё время мне помогать. Да успеется ещё! Отдыхайте, пока есть возможность.

Я неловко сглотнул. В каком смысле — успеется, интересно?

— Собственно, я Катю искал...

— О! — засмеялась мама Артура. — Этого бесёнка найти непросто. Последний раз в саду её видела, за ящерицей бегала...

Я поблагодарил и направился в сад.

Катю я увидел издалека. В самом центре сада под деревьями стоял стол. Вот под него она и шмыгнула. На столе была натянута сетка, и Петер с Артуром, раздетые до пояса, играли в настольный теннис.

Да, я был прав в своё время насчёт Артура, полагая, что при всей своей худобе он вовсе не слаб. Мышцы, должен заметить, у него весьма ничего себе. И играет он здорово, гораздо лучше, чем Петер, которому приходилось носиться за мячиком от одного угла стола к другому, как челноку в ткацком станке. У Петера, конечно, тоже мышцы. Но местами пробивается жирок...

Впрочем, кто бы говорил!

Я направился к ним и заметил Свету. Она сидела недалеко от стола на скамеечке, расправив пышную юбку своего лёгкого платья, и наблюдала за игрой. Не отрываясь. Не знал, что она так интересуется пинг-понгом.

Но чем ближе я подходил, тем яснее видел, что вовсе не теннисом она так увлечена.

Света смотрела на Артура.

Уверен, ничего и никого другого она вообще не замечала.

Я стоял на дорожке. Катя пряталась под столом. Петер, уже слегка запыхавшийся, отбивал мячик. А она сидела и глазела на то, как Артур, словно танцуя, изящно машет ракеткой.

Очень скоро Петер выдохся. А может, его действительно ждали дела.

Подняв с земли неотбитый мяч, он глянул на часы, махнул друзьям рукой и, взяв со скамейки футболку, направился в мою сторону. Поравнявшись со мной, он довольно громко пожаловался на "суровое начальство, которому он вынужден проигрывать". В шутку сказал, конечно. И убежал в дом.

Начальник его шутку не слышал. Он вообще ничего не слышал. Он играл со Светой в теннис.

Светка играла почти так же хорошо, как я — то есть, никак. Но Артур был очень терпелив. Он подавал ей мячи всё время в одну точку. И прямо на ракетку. И вообще всячески подбадривал и подсказывал. А она смеялась и всё равно "мазала". И роняла мячик. И поднимала. И смотрела на Артура. И смотрела, и смотрела, и смотрела.

Катьке, видимо, стало скучно под столом, она вылезла, что-то крикнула маме и умчалась. Светка ответила ей: "только недолго", и снова увлеклась игрой.

Процессом.

Она пропустила очередной мяч. Артур подошёл и стал что-то объяснять. Тихо, я не слышал. Потом, поколебавшись, он взялся вместе с ней за ракетку, пытаясь показать, как отбивают под углом. Вторая рука ему явно мешала, и он, в конце концов, слегка обнял Свету за талию.

И всё, в общем-то. Не думаю, что он сделал это с иной целью, кроме как наглядно продемонстрировать подачу.

Просто я отсюда видел Светино лицо.

Счастливые глаза.

И тогда я повернулся и пошёл.

И почему-то именно в этот момент они меня, наконец, заметили.

Я брёл по берегу, когда меня догнала Света. Сказала, что хочет поговорить.

Я остановился и смотрел на неё, а волны стелились на песок. На Свете было светлое с чёрными цветами платье, а на груди — тонкая цепочка из какого-то сплава...