Артур возился с ним час или больше, "сшивал паутину", как он сказал. Вязать узлы нельзя, можно только вплетать нити. С самого Артура градом льётся пот, но счастлив, как ненормальный. Нарушил он стандарт или нет — теперь уже не важно.

Не у кого спрашивать...

Андрей мне тоже ужасно обрадовался. Да и не только мне. Он, кажется, упивался сознанием того, что просто живёт, всё время тряс нам с Артуром руки и твердил: "Спасибо парни"!

Мы с Главным — вернее, уже с Первым, — переглянулись. Спасибо? А ведь без нас...

— Без тебя Сева Сергиенко бы просто исчез. Растворился в космосе. И Андрей бы никогда не возник, — сказал он мне, когда мы уже под утро, пересказывая друг другу свои приключения, стояли у окна и курили. Закуришь тут, после всего пережитого...

— Так это не столько благодаря мне, сколько — Дэну...

— И Денису я благодарен, — тихо и серьёзно сказал Андрей, затянувшись. — Что бы там ни было. Ты знаешь, он... Он меня сделал таким... Не только он, вы все. В общем, сейчас я лучше, чем был Сева.

— Ты так думаешь?

— Да.

Петер чуть не силой уволок Артура спать. "Завтра тяжелый день, — сказал он и был прав. — Все выяснения — потом".

Возле прохода выставили охрану, обязав пропускать нас в оба мира. А мы остались на перекрёстке ждать рассвета. Нам ещё так много надо было рассказать друг другу...

Следующий день выдался уже по-осеннему холодным.

С утра хоронили Дэна на кладбище в Рожках. Петер с Артуром предлагали переправить тело в Лабиринт, но Эдуард, покачав головой, сказал: "Нет".

— Мой сын выбрал Долину. Вряд ли он хотел бы вернуться обратно.

Как оказалось, Дэн был ещё и протестантом. Что-то типа лютеранина, насколько позволяют судить мои скудные познания в теологии. Во всяком случае, Эдуард из немногочисленных церквей нашего городка для погребальной службы выбрал кирху. Православные храмы сразу "забраковал", про католический сказал: "Близко, но слишком помпезно". А других я и не знаю поблизости. И не в мечеть же его вести! Вроде не похож на мусульманина.

Народу в церкви было немного: родители Дэна, мы с Андреем, Петер, Крыса, ещё один трибунальщик, Лена, директор института, где раньше работал Дэн, ещё двое портальщиков и Артур. И Ксана. Андрей сказал, что ей нужно обязательно сообщить.

Света осталась с ребёнком и с нами не пошла. Да и не нужно.

Я не хожу в церковь. И в Бога-то, наверное, не очень верю. Но служба произвела впечатление даже на меня. И священник, и музыка, и высокие своды, и этот пробивающийся сквозь витражи луч...

— ...Доброе имя лучше дорогой масти, и день смерти — дня рождения...

Ох, даже не знаю, как обстоят дела с добрым именем усопшего. Но кое-чего он добиться успел, не отнять.

Лабиринтяне, все как один — не считая матери Дэна, конечно, — были в костюмах с галстуками. Видимо, чтобы не шокировать местное население трибунальской формой.

Женщины плакали, мужчины, кроме эссенциалистов и меня, крестились. Интересно, у эссенсов свой бог?

— ...Лучше ходить в дом плача об умершем, нежели ходить в дом пира; ибо таков конец всякого человека, и живой приложит это к своему сердцу...

Не хочу богохульствовать, но насчёт "лучше", признаться, не согласен.

Среди присутствующих я оказался единственным человеком, не знавшим Дэна при жизни, хотя он мою жизнь изменил очень круто.

Я смотрел на него и думал: что было бы, будь он сейчас жив? Жалел бы о содеянном? Вероятнее всего — нет...

К сожалению, я уже не смогу ничего спросить у этого человека.

— ...Сетование лучше смеха; потому что при печали лица сердце делается лучше...

Ну, может быть. Им виднее.

... Кладбище утопало в цветах. Одни тюльпаны. Дэн любил тюльпаны, оказывается. Откуда они их столько взяли, в конце сентября? Из Лабиринта, не иначе. И Андрей, кажется, переживает ничуть не меньше других.

Мы попрощались с Дэном и покинули кладбище. У самого выхода к Андрею подошёл Эдуард Щемелинский. Я не слышал вопроса, но прекрасно разобрал ответ эссенциалиста:

— Этот прибор мы делали для людей Долины. И сделали бы снова.

— Спасибо тебе, Андрей...

Про пожар, как я понял, эссенс решил тактично умолчать. Ну и правильно, одним идеалистом больше будет...

Дэн остался в нашем мире.

"Щемелинский Денис Эдуардович, 1977-2008", гласит надпись на его табличке. Позже здесь будет памятник — два соединённых гармонитовых шара.

* * *

А вечером в последний путь провожали Циферблата.

Это была совершенно другая церемония.

Огромное количество народу собралось во дворе замка. Да-да, я тоже был там. Артур просил меня на первых порах не оставлять Андрея в одиночестве. Подстраховывался. Да и не мог я не придти.

Ни особой любви, ни ненависти я к Максу не испытывал. Разве что — мы вместе были в том подвале...

Я чувствовал... важность момента. Переломного момента для всех нас. И, как оказалось потом — для миров тоже.

И Светка там была. Сказала: чувствую, что должна. Катю оставили с мамой Артура. Да, у Артура тоже есть мама, как у всякого простого смертного.

Трибунал присутствовал в полном составе.

Эссенциалисты в огромном количестве — знаю, потому что они пришли со значками. Добрая треть присутствующих, на груди которых отсвечивало пламя. Но о пламени — позже. А ведь ещё какой-то процент был без значков. Бывшие...

Явился кто-то из правительства: организация, которую возглавлял Циферблат, играет не последнюю роль в жизни страны...

Трибунальщики прицепили к воротникам белые полоски. Оказывается, это означает траур, а вовсе не руководящую должность. А я-то гадал, почему форма Артура, когда он ещё был Главным, отличается от остальных, а одеяние Первого — нет. И сейчас, уже в должности Первого судьи, Артур со своими белыми полосками ничем не отличался от остальных.

Репортёры — в Лабиринте они тоже есть — пытались прорваться, но впустили только одного. Какая-то суперчестная местная газетка... Интересно, я попаду на снимок в периодике Айсбурга?

Конечно, были жена и дочка — красивая дочка у него — и Эдуард стоял рядом.

Вот уж, кому я больше всех сочувствовал: сын, а потом лучший друг... Мужик-то он сам вполне ничего, порядочный...

Цветов не было, каждый брал на входе круглую горящую свечку на плоской подставке. Подставку надо было оставлять себе. А свечки ставить на помост, вокруг гроба.

Гроб больше напоминал лодку. Деревянная лодочка. А может и не деревянная вовсе, кто их разберёт, магов этих. И вокруг — море свечей.

Красиво...

Часть народа на острове не поместилась, а может — не хватило моторок. Я видел огромную толпу на берегу, тоже все со свечами.

Внезапно на помосте вспыхнул огромный костёр. Пламя взмыло к небесам. Я стоял не так уж далеко и чувствовал жар. Видимо, костёр настоящий. Или почти настоящий. Потому что догорел он очень уж быстро.

Пепел собрали в...

Язык не поворачивается назвать это урной. Стеклянный сосуд, скорее напоминающий огромный бокал.

Бокал кто-то из трибунальщиков поднял высоко над головой, показывая присутствующим. Это послужило сигналом к прекращению церемонии, все начали расходиться, пришлось открыть несколько ворот. Часть народа села в лодки и сразу отчалила, часть чего-то ждала за воротами.

— Ещё не всё, — сказал Андрей в ответ на мой вопросительный взгляд.

Когда во дворе остались только близкие, соратники и мы с Андреем и Светой, процессия, во главе с Артуром и трибунальщиком, несущим сосуд с прахом — потом я узнал, что трибуна зовут Михал — двинулась к западной стене, к лестнице.

По двое — Андрей шёл последним — мы поднимались на широкую открытую галерею над морем, пока не заняли её полностью.

Как только мы выстроились — дунул ветер. Внезапно.

Я уже догадался, что сейчас будет.

Жена Циферблата, его дочь и Артур — видимо, как приемник — брали пепел горстями и развеивали по ветру. А остальные...

Они запели. Вполголоса, очень стройно, как будто с утра до вечера занимались только этим, а вовсе не своими трибунальскими делами. А может быть, у них в крови такое умение.

У меня даже слёзы на глазах выступили.

Не знаю, на каком языке пели трибунальщики. Не английский и не немецкий точно. По-моему, на латынь похож, и вообще это походило на хорал крестоносцев из кантаты "Александр Невский". Мы в школе проходили, и мне почему-то запомнилось.

Но и не латынь. Очень красивый язык.

Андрей не пел. Сказал с грустью, что забыл все слова...

А потом...

Надо было бросить в воду подставку от свечи. Когда она падала в море, на этом месте взрывался высокий фонтан. Тридцать фонтанов взлетели к галерее.

А в это время люди на берегу и на острове тоже бросали в воду подставки. И море отвечало волнами, как может плакать только море...

И только у Михала такой штуки не было. Он бросил в волны пустой сосуд. И тогда я понял, что никакое это не стекло.

Огромный водяной столб, словно подводный вулкан, поднялся выше галереи, ещё выше, закипел, засветился, и десятки искр рванулись в темнеющее небо. И там пропали на миг.

А потом — рассыпались множеством огненных нитей, прямо над нашими головами сплетаясь огромной сияющей паутиной. Она продержалась несколько мгновений и пролилась серебряным дождём обратно в море.

Вот это я понимаю!

— Да, тут вам не на кладбище, — я не заметил, как сказал это вслух. Артур услышал.

— У нас нет кладбищ, у нас есть аллеи памяти. Завтра власти посадят в городе дуб. А на один из уже растущих повесят табличку с именем Макс Циферблат. И датой ухода.

— А дата рождения?

— А зачем? Не важно, сколько человек прожил. Важно — как.

Может быть. Я пока над этим не задумывался...

— Артур, — не удержавшись, спросил я, — а если бы Дэн... Если бы его здесь... Его бы тоже так?

Артур, несмотря на моё косноязычие, понял.

— Да. И его бы провожали так же. В замке, а может быть — в Институте, как решили бы. Каждого — там, где трудился.

— А эссенциалиста?

Что-то не могу я представить развеивание пепла в эссенциалии. Не все же они над морем.

— Эссенциалиста? — улыбнулся Артур и, наклонившись, шепнул мне в ухо, — Эссенциалисты не умирают.

Пока я подбирал челюсть, он добавил так же тихо:

— Проболтаешься — убью!

Вот и пойми их, серебряных...Глава двенадцатая. УХОЖУ

Прекрасен город Айсбург. И мир по имени Лабиринт. И море здесь великолепно. Особенно, когда смотришь на него не из-за решётки, а идёшь босиком по волнам.

За прошедший день мы все вымотались неимоверно, и Артур никого из нас не отпустил — уговорил остаться ночевать у него в доме. А живёт он совсем рядом, десять минут пешком до лодочной станции. Удобно на работу ездить...

Дом Артура — это особая история. В таких домах должны жить академики. Писатели. Философы. Ну и — маги, наверное.

Дом двухэтажный. Впрочем, второй этаж — небольшая мансарда. Но для двоих постоянно живущих в нём человек — места до чёрта.

Там резные лестницы, широкие кровати под тонкими мягкими покрывалами. Там даже камин. Там поют соловьи за окнами. Там вокруг дома — сад...

В общем, это какой-то ненормально уютный дом. Не бывает таких домов.

Мама Артура — совсем на него не похожа. Она бойкая, весёлая, и так нам обрадовалась! А больше всех, как мне показалось — Свете.

Нас чем-то кормили, но я уже плохо соображал и был просто счастлив, когда мне показали мою кровать. Упав на неё, уснул тут же, до утра.

Утром проснулся последним, все уже встали и завтракали.

Когда я, хоть и умытый, но всё равно полусонный, притащился на кухню, то застал там такую картину.

Стол у них большой, овальный. "Люблю гостей", сказал мама Артура. Между прочим, довольно молодая женщина. Интересно, жив ли его отец.

Так вот, рядком за этим столом сидели Петер, Андрей, мама Артура, Света и хозяин дома с моей дочерью на коленях. И он улыбался. Впрочем, как и ребёнок.

Когда я это увидел, весь сон прошёл моментально. Самое интересное, ничего особенного вроде бы не происходило. По крайней мере, никто ничего не замечал. Все весьма дружелюбно со мной поздоровались и позвали за стол. И я сел, конечно. Но думать мог только об одном: а ведь кто-то здесь лишний...

После завтрака я слегка отвлёкся, потому что занялись насущными делами.

Приехали родители Андрея.

Я хотел сказать, родители Севы Сергиенко, Артур вызвал их телеграммой.

Встреча обещала быть нелёгкой.

Ведь Артур, возвращая эссенциалиста к жизни, окончательно сделал его Андреем.

Андреем, не Севой.

С фамилией Латушкин. С верующей мамой и папой-электриком. С подмосковным детством. Со службой в армии. С учёбой в академии Эссенс. С работой корректором. С любовью к Рите. С привычкой курить — к счастью, немного.

И при этом — с однородной паутиной серебристо-бирюзового цвета.

Раз Андрей считал моих родителей своими, я автоматически становился его братом. Меня, в принципе это устраивало. А вот его родителей, родителей Севы — нет. Тем более, что их он не воспринял вообще.

Сказок на свете не бывает, даже при наличии фэнтезийных чудес.

Дело осложнялось ещё и тем, что родители Севы оказались эссенциалистами. Может, какой-то парень в армии и вёл с молодым Сергиенко разговоры о теории сущности, но впервые об этом он узнал, конечно же, в семье. А после второго (или уже третьего?) рождения интерес корректора к эссенции заметно охладел. Что не доставило радости родителям.

— Я не хочу больше этим заниматься. Сейчас. Не-хо-чу.

Так он сказал мне. Повторил и им.

Жители Лабиринта — люди достаточно продвинутые. Им не надо объяснять на пальцах теорию порталов. И уж эссенциалистам не так трудно понять, что такое конвертирование. Но видеть собственного сына с другим лицом, с другими манерами, мало того, понимать, до какой степени изменилась его личность — это выдержит не каждый.

Контакта не получилось. Встретились чужими людьми — и чужими же через некоторое время расстались.

— Артур, неужели, ничего нельзя сделать? — плакала в соседней комнате мать Севы.

Артур вздохнул.

— Я бы мог попытаться вернуть ему прежнюю память. Хотя это будет для него очень болезненно — он выдержал бы. Но он просто не хочет. Не хочет становиться Севой.

— Но что же делать? — спросил отец Севы.

— Дайте ему время. Сейчас из прежней жизни для него существует только Рита. Если после встречи с ней он не захочет вернуться к себе прежнему — значит, вам придётся научиться принимать его новым. Таким, как сейчас. А он будет привыкать к вам. Если, конечно, вообще вернётся в Лабиринт.