— Откуда вам знать, что это правда?
Он порылся в ташке и вытащил на свет какой-то предмет.
— Вот, смотрите! Помните знаки сырого мяса, которые проносили ночью через ващу деревню?
Мужская рука, стиснутая в кулак и отрубленная у запястья, упала в грязь к ногам Родни. Ему бросились в глаза знакомая золотая печатка на мизинце и рыжие волоски, вьющиеся на могучих костяшках.
Слушатели стали перешептываться и вытягивать шеи, стремясь разглядеть руку. Кавалерист крикнул поверх голов:
— Джай рам, джи! Эй, брат, ступай-ка сюда. Помоги мне втолковать этим деревенским остолопам, что они должны убивать всех англичан, каких сумеют поймать. Потому что кое-кому удалось скрыться. И верни мне руку. Это толстого полковника-сахиба.
Родни, не переставая брести и не поворачивая головы, пробормотал в ответ:
— Джай рам, брат.
Высокий кавалерист пробился через толпу, перегородил ему дорогу, и надменно осведомился:
— Куда это ты так торопишься? Ты кто такой? Откуда идешь? И что у тебя в мешке?
Он прищурился:
— Награбил и дезертируешь?
Родни выступил из тени под режушее солнце. Под слоем грязи его лицо обгорело до темной бронзы, и на этом лице светились голубые глаза — глаза старика, холодные как лед и безумные. Кавалерист увидел глаза, увидел пулевые отверстия и кровавые разводы на груди мундира. И он, и деревенские зеваки прочли в этих глазах беспредельную ярость отчаяния. Он не понял, что странное существо — англичанин, он понял только, что человек не в себе, и быстро произнес изменившимся, смягчившимся тоном:
— Послушай, брат...
Мешок на левом плече у Родни зашевелился и детский голосок жалобно произнес:
— Мама!
Кавалерист озадаченно нахмурился. Родни вытащил из-за пояса пистолет. Кулак Джорджа Булстрода валялся в пыли между ними. Дуло пистолета стало подниматься. Робин стонал в мешке, и Родни нежно и безостановочно шептал:
— Все в порядке, Робин, сынок. Папа с тобой. Все в порядке. Все в порядке.
Когда ствол поравнялся с украшенной гербом пряжкой на ремне, перетягивавшем живот кавалериста, он потянул за курок. Пряжка исчезла в зияющем отверстии, появившемся в теле. Кавалерист поперхнулся и схватился за живот. В глазах его появились тревога и удивление, складки на лбу стали еще глубже, и сквозь пальцы хлынула кровь. Ноги у него подломились, и он без единого звука упал на дорогу. Родни засунул пистолет обратно. Он поднял кулак полковника, положил его в карман и побрел дальше. Жители деревни молча расступались перед ним.
На опушке леса деревья наклонились ему навстречу, земля выскользнула из-под ног, и он упал.
Придя в себя, он вытащил Робина из мешка и устроил в тени. Солнце еще не дошло до зенита, но становилось все жарче, и голубое небо уже начинало отсвечивать свинцом, как всегда в разгар полуденного зноя. Он лежал на пологом склоне у края опушки. Место было ему знакомо: здесь удобно было устраивать засады на оленей, которые по ночам подбирались к деревне попастись на полях. Неподалеку отсюда он встретил ночного гонца с чапатти. Неподалеку отсюда его отец скакал верхом под манговыми деревьями и дожидался перепуганных деревенских жителей, которые тайком приходили к нему прошептать известия о тугах.
У него не было ни настоящего, ни будущего — только прошлое. Это прошлое, неведомо для него самого, тянулось до самого первого англичанина, который когда-то высадился в Индии, и связывало его с этой землей навеки. Он поглядел на запад. Глаза покрылись коркой и не закрывались. Он опустил голову на руки и принялся разглядывать камни. Ни денег, ни еды. И бесчисленные мириады индусов, подкарауливающие его, чтобы убить. До моря шестьсот миль.
Он сцепил зубы, выскреб землю между камнями и похоронил руку полковника Булстрода. Он отдохнет, а потом посмотрим. Можно пробраться в деревню, и, когда мужчины уйдут, убить какую-нибудь одинокую женщину, украсть еду, и, если повезет, даже повозку с буйволами.
Но это потом. Не сейчас. Он умрет, если не заснет и не заглушит свои воспоминания. Со склона было видно, как поднимаются синие дымки над деревенскими очагами, на которых готовится еда. Еще дальше под пологом серого тумана раскинулась равнина, и совсем вдалеке поблескивала серебром река. Но на этой тихой опушке в его ушах звенели крики, выли трубы и пели горны, маршировали люди, и пахло кровью. Он вытянулся рядом с сыном и сквозь ветки деревьев уставился в свинцовое небо.
Часть 2. Беглецы.
Гл. 17
Он знал, что ненадолго заснул ... или просто потерял сознание с открытыми глазами? — но никак не мог сообразить, где он и как тут очутился. В полуденный зной он лежал навзничь под деревом, и на нем были белые форменные брюки... Маневры? Рядом с его рукой валялся солдатский кивер, и земля пахла разогретым камнем и сухими листьями. Потому он увидел Робина. Глаза по-прежнему не закрывались. Они с Робином были одни, и у них не было никакой еды. Краем глаза он заметил блеск металла и рывком сел, стиснув пистолет и оскалив зубы.
У корневища соседнего дерева уютно притаились два кувшина молока, плошка, до краев полная риса, горшок овощного карри и пять плодов манго, разложенных на большом темно-зеленом листе. Все сосуды были из украшенной резьбой меди и ярко переливались на солнце. Язык распух, рот наполнился слюной, слюна потекла по подбородку. Рядом с кувшинами он увидел ноги, две пары ног — одни смуглые и заскорузлые, другие белые и кровоточащие, и перевел глаза выше.
Слева, присев на корточки, плотник Пиру что-то помешивал в медной чашке, под которой теплился крохотный костерок. Поодаль, немного правее, сидела, прислонившись к дереву, Кэролайн Лэнгфорд. На ней было дешевое сари; глаза на измученном спокойном лице были закрыты.
Пиру поднял голову.
— Опустите пистолет, сахиб. Он все равно не заряжен. Чтобы остаться в живых, всем нам придется изрядно потрудиться.
Родни вяло кивнул. В этом был смысл. Пиру говорил с властным спокойствием. Ну конечно, он же владел тут землей. Родни ухмыльнулся, когда плотник поднес ему еду и питье: они могли быть отравлены, с этой свиньи станется. Трясущимися руками он перезарядил пистолет, и только после этого осторожно отхлебнул молока.
Кэролайн открыла глаза. Он увидел, как она, как он сам до того, выплывает из черной пучины, и пытается понять, почему ее ноги изранены. Он увидел, как свело ее пальцы, когда она боролась с приступом паники; потом ее рот плотно сжался и взгляд затвердел. Она слабо улыбнулась, распрямилась и пошла к Робину. Там, где ступали ее ноги, на камнях появлялась кровь. Родни продолжал прихлебывать молоко.
Дыхание Робина было неровным и прерывистым, а под глазами набухли лиловые тени. Кэролайн сняла с мальчика ночную рубашку, расстелила по земле и устроила его лицом вниз. Потом взяла левое запястье ребенка и острым камнем рассекла вену. Потекла темная кровь — сначала тонкой струйкой, потом все сильнее. Родни, сжимая в правой руке пистолет, не сводил с Кэролайн глаз поверх ходившего ходуном дула. Левой рукой он продолжал запихивать в рот еду. Никто не причинит Робину вреда, никто. И никому нельзя доверять. Одно лишнее движение...
Но Кэролайн даже не подняла головы. Они несколько минут смотрела, как бежит кровь, а потом зажала порез пальцем, чтобы остановить ток. Пиру передал ей смесь, которую только что помешивал, и она размазала дымящуюся гущу по надрезу. Потом зубами и пальцами разорвала ночную рубашку и соорудила жгут. Пиру сказал: "Голову тоже. Ему пойдет на пользу". Кэролайн поколебалась, заглянула в чашку, и потом, не обращая внимания на запекшуюся кровь, толстым слоем обмазала рану на голове Робина.
Щеки у мальчика запали, а кожа после кровопускания приобрела зеленоватый оттенок. Кэролайн устроила его на коленях и протянула правую руку за кувшином с молоком. Он пошевелился и застонал, но когда она влила несколько капель между зубами, проглотил их. Она повторила все снова, и за десять минут он выпил четверть пинты. Потом его вырвало прямо ей на колени и он слабо закашлялся. Она переждала минуту и начала все с начала. Когда кувшин опустел, она отставила его в сторону и взяла ребенка на руки. Время шло, но рвота не повторялась. Опираясь на ствол дерева, она выпрямилась, откинулась назад и посмотрела прямо в дуло пистолета.
Он совсем забыл, что сжимает его в руке — настолько был поглощен новой, незнакомой мягкостью на ее лице, пока она кормила Робина. Не сводя с нее глаз, он опустил пистолет, и свободной рукой ощупал плошку. Пустая — он съел все. Рядом лежали дочиста обсосанные манговые косточки, а во рту все еще ощущался вкус манго. Кэролайн передала Робину Пиру. В голове все перемешалось. Как будто он запутался в занавесе, по ту сторону которого была реальность. Но оказаться на той стороне было слишком больно, так что он был рад, что не может туда прорваться. Он попытался заставить ее отвести глаза. И не смог. Теперь ее очередь сражаться.
— Ложись.
Он застонал, когда она прикрыла ладонью его веки и размазала по лицу горячую, пахучую, замешанную на травах и червях смесь. Он дернулся и сжал зубы, но смесь быстро остыла и стала похожа на тесто. Лицо покалывали мелкие иголочки, отдаваясь в паху и стягивая кожу. Она распахнула мундир, расстегнула брюки и принялась их стаскивать. Он потряс головой и пробормотал:
— Только ожоги. Ничего серьезного.
Над ним смыкались крылья тьмы. О Господи, они что-то подмешали в еду. Господи, Господи, Господи! Они заманили его и опоили. Она хочет убить Робина. Она ревнует. Джоанна не зря говорила ему. Он посмотрел на усталое лицо и понял, что не в силах двинуться. Выбившиеся из косы пряди спадали ему на лоб. Она носит сари. Она — переодетая индианка. Это она все затеяла. Он потянулся за пистолетом, но так и не смог пошевелиться. Вены наливались жидким свинцом, мускулы цепенели. Он не мог... не мог удержать глаза открытыми...
Он внезапно пришел в себя. На этот раз он понимал, где находится, и что произошло. Стемнело. На небе мерцали звезды. Луна еще не успела подняться — или опуститься? Он снова поглядел на звезды. Подняться. Десятое мая, на второй день после полнолуния... Всходит луна. Самое начало ночи. Ему надо кого-нибудь убить. Пистолет исчез, и он резко сел. Его била дрожь. В темноте раздался тихий и уверенный голос Кэролайн:
— Если ты готов, мы поехали.
Ее лицо, обрамленное сари и напоенное тишиной лунной ночи, было прекрасно. Она по-прежнему сидела, прислонившись спиной к стволу, и Робин спал у нее на руках. Рядом стоял Пиру, а позади него среди деревьев маячило что-то большое и белое. Родни узнал очертания двухколесной повозки, затянутой низким полотняным навесом. В ярмо были впряжены два белых буйвола, с фырканьем выдыхавших воздух. Заскрипели ветки, слабый ночной ветерок пошевелил его волосы.
Он сказал:
— Мне нужен пистолет.
Пиру подал ему пистолет, и он засунул его за пояс. Кэролайн стояла, вцепившись рукой в ствол, ожидая, пока оживут затекшие ноги. Она, должно быть, так и просидела весь полуденный зной, ни разу не пошевелившись. Она подняла Робина на повозку, и Родни забрался следом. Внутри были раскиданы одеяла, войлочные циновки, какие-то горшки и мешки. Она положила Робина и села у него в изголовье; Родни свернулся с другой стороны.
Пиру закрепил полотняные занавески спереди и сзади и прошептал через крошечную щелку:
— Можете смотреть отсюда, сахиб, но не стреляйте, пока я не скажу. Что бы не случилось.
Повозка заскрипела, когда Пиру занял свое место, скорчившись на передке. Они услышали, как он тыкает в ляжки быков стрекалом. Повозка покачнулась, замерла, снова качнулась, тяжело перевалила через какой-то корень, и со скрипом и скрежетом двинулась в джунгли.
Через час она попала в пробитую когда-то колею, свернула влево и уже быстрее потащилась в сторону лесной долины.
Ночь все тянулась. Пару раз Родни ненадолго забывался сном и почти сразу же просыпался, задыхаясь от тошнотворного ужаса. Должно быть, он кричал во сне, потому что рука Кэролайн лежала у него на руке. Каждый раз он унимал дрожь и отбрасывал ее прочь. Дважды он слышал стоны Робина и успокаивающее бормотание Кэролайн. На рассвете она передала ему манго, и он лежал, посасывая мякоть и наблюдая за Робином. Мальчик невидящими глазами уставился в полотняный потолок, там, где просачивался внутрь лунный свет, превращая пыль в холодный вращающийся туман. Родни подобрался к нему, поцеловал в щечку и прошептал что-то невнятное на ухо. Посиневшие губы ребенка шевельнулись, потом он закрыл глаза и снова погрузился в сон.
Повозка вывернулась из колеи и потащилась по усыпанной камнями, неровной почве джунглей. Наконец, она остановилась и Пиру откинул занавеску. Они на негнущихся ногах выбрались наружу, на поляну, где посреди покрытого галькой русла высохшего ручья еще стояла черная яма воды. Пиру распряг буйволов, перевернул ярмо, и, вогнав один конец в землю, другим концом подпер передок повозки. Буйволы тут же легли там, где стояли, и он бросил им пару горстей рубленой соломы. Потом, не говоря ни слова, залез под повозку и спустя минуту уже спал.
Было жарко, но свежо, и в воздухе еще не стояла пыль. Кэролайн вытащила одеяло и уложила на него Робина; Родни слушал, как пробуждаются джунгли. Где-то вдалеке затрещали сучья, прокричал олень, какая-то птица молча прошуршала в листве. Больше он не хотел ни о чем думать. Он собирался поспать.
Он услышал, как она сказала:
— Пиру знал, что вот-вот случится что-то нехорошее. Но не знал, что именно. Он говорит, что пытался заставить тебя уехать, но что он мог сказать? Даже знай он всю правду, ему никто бы не поверил.
Родни хмыкнул. Поверить Пиру, если бы он заявил, что в воскресенье наступит конец света! Он не мог поверить в это в понедельник. Ничего этого не было.
Женский голос продолжал говорить. В нем появились умоляющие нотки:
— Мы должны выжить. Мы не должны сдаваться. Хотя бы ради Пиру — он рискует ради нас жизнью. Он разыскал меня в полях, раздобыл для меня сари. Я пыталась пробраться к Ван Стингаардам, найти Изабель. Я пыталась найти тебя. Кругом все горело и ...
Голос задрожал.
— В Девре пастух сказал нам, как тебя найти. Мы должны сражаться — ради Робина.
Он снова хмыкнул, закрыл глаза, заткнул уши и погрузился в забытье.
Запах тонкой струйки дыма заставил его вскочить от ставшего уже привычным ужаса. Сердце бешено колотилось. Пиру что-то готовил на костерке, Робин очнулся, и Кэролайн обмахивала его ладонью. Родни перекатился на живот и стал следить, как копошатся в палых листьях красные муравьи. Сражаться? Зачем? Для чего? Они будут есть и спать, и Робин будет жить. Есть, спать и ехать. Ехать. Куда?
Он поднял голову.
— Пиру, куда мы едем?
— В Бомбей.
Родни болезненно наморщил лоб. Что-то тут не так. Что-то не так. До Бомбея... восемьсот миль на юго-запад, если по дорогам. Восемьсот миль на повозке. Буйволы делают две с половиной мили в час. Получается... слишком много часов. Он свел брови. Слишком много миль. Слишком много мотыльков, бьющих черными крылышками прямо перед глазами. Если бы он сумел сосредоточиться, они бы улетели.
