Змеиный бог, книга 1

И толкнул Кочергу через стол прямиком Джошу в руки.

>>>

— Если один маленький осколок этого Камня Солнца помог создать оружие такой мощи, — сказал Пепел, — то с какой же силой взорвется большой кусок? Какого он размера, Буйвол?

— Легенда говорит, что Нанауатль принес этот камень в полном обхвате своих рук, — ответил индеец. — А он был очень большим и могучим воином.

— Гм, — сказал Пепел. — Если он сбросил его в колодец... и если камень прожжет земную кору... Ну допустим. Пако, можно одолжить у тебя пончо?

Теперь, когда у конца света появилось научное обоснование, еще и с доказательством в виде индейского солнечного ружья, слингер начал немного зябнуть — а может, из его организма просто не вывелся целиком змеиный яд.

Под ногами у них разверзлась очередная серная трещина, на дне которой матовым малиновым сиянием горела вулканическая магма и порой отсверкивали пурпурные искры.

Пако стащил пончо через голову и молча отдал его слингеру.

— Если живыми на ту сторону перейдем, — сказал он без особой радости, — то обратной дороги не будет, сами видите, кавальерос.

— Не будет, — согласился Пепел. Он хлебнул из жестянки и передал последний глоток индейцу. Тот подобрал мелкий солевой камешек, лизнул его и проглотил остатки воды. Слингер добавил: — Всё равно помрем за два дня или меньше. Какая уж разница.

— Мы не можем умереть, — сказал Буйвол и бросил камешек в магму. Тот растворился в дымной пропасти без звука, будто его и не было. Ревущий Буйвол сказал: — Мы избраны самим Кецалькоатлем. Он положил к нашим ногам этот путь. Мы должны идти, и мы придем туда, куда идем.

— Это точно, — согласился Пако. — Вопрос только: куда?

Ущелье было не столь огромным, как иные разломы и геологические курьезы, что уже попадались им на пути, но железнодорожная колея провисала в нем, словно пара кусков ветхого позеленевшего троса, и многие соединительные шпалы, изъеденные вулканическими парами, значительно отрухлявели и осыпались. Другого моста через ущелье в пределах видимости не было, а видимость в Каньонленде простиралась на целые мили.

— Придется лезть, — сказал Пепел.

И они полезли.

Пако шел первым, как самый тяжелый, а индеец замыкал шествие. Переступая по трухлявым шпалам через проломы, мексиканец изрядно нервничал. Повсюду ему виделись трещины и плесень, каждый миг он ждал, что сорвется в пропасть и упадет. В особенно сложных местах торговец вставал на четвереньки и передвигался, хватаясь руками за один из потускневших рельсов.

— А это что жёлтое? А это что белое? — непрерывно спрашивал он, указывая на разные пятна и следы на просмоленной древесине.

— Гуано летучих мышей, — ответил стрелок.

— Я бы съел летучую мышь, — сказал Ревущий Буйвол. — Они вкусные, когда с солью. Их можно жарить.

— Вот как, — сказал мексиканец. Он что-то вспомнил и заметно прибодрился. — Знаешь, компадре, как у нас в войну было? Я и друг Мигель, простые пацаны из деревни, пошли мы, значит, взорвать один грузовик, что янки с собой приволокли... прости, слингер. А чтоб взорвать, значит, нужна была взрывчатка. А кукарачас тогда стали хитрые... прости, Буйвол... и взрывчатку нам не продали, забрали только всё, что было.

— Кецалькоатль пришел к моему народу, когда началась война между двух земель, — сказал Ревущий Буйвол. — Он увидел, как страдает народ мешика, и сердце змеиного бога сжалось от боли, и тогда он пожалел нас.

— Так вот, — вел свое торговец, осторожно перебирая руками и ногами по шпалам. — Мой друг Мигель тогда говорит — а давай, говорит, взрывпакеты делать. И что ты думаешь? Наскрёб он этого гуано... где-то в аптеке взяли мы селитры, марганца...

ХРУП! Одна из шпал вывалилась и упала вниз, в малиновую лаву и серные пары, так же медленно и безмолвно, как маленький камешек, накануне брошенный пеплом. После долгого, долгого ожидания снизу долетел лёгкий отзвук падения — бульк-с-с-с.

— Всё, ну его к дьяволу. — Пако трясся и дышал сквозь зубы. — Молчу, всё, молчу.

Остаток пути они одолели в безмолвии.

— Я что-то вижу вдалеке, — сказал Пепел, едва они ступили на твердую обсидиановую почву.

— И я, — сказал Буйвол.

Слингер обернулся к мексиканцу:

— Ну-ка, дай свой прицел.

Пако недовольно покряхтел, снял с плеча винтовку и отцепил телескоп с его стального крепления.

— Это дрезина! — сказал Пепел. — Точно дрезина. Далеко, но мы дойдем.

Впервые за долгое время стрелок ощутил подлинную радость.

— Мы дойдем, — повторил он.

Позади с хрустом обвалилось еще несколько шпал. Пепел обернулся. Провисший мост из железнодорожного полотна сделался едва проходимым, и выбора теперь фактически не осталось.

>>>

Дрезина оказалась сломанной и полуразобранной.

— Тут были другие люди, — сказал индеец.

— Ну да, — сказал Пако. — В девяносто пятом году. Вон, видишь. На жестянке.

"Он прав", — подумал слингер. Стальное клеймо Железнодорожного Департамента на носу дрезины гласило, что "данная единица делегирована для ремонтных и спасательных работ 1 сентября 1995 года", и следы поломок, равно как и остатки деятельности каких-нибудь стервятников-жестянщиков, выдавали не меньший возраст.

Так или иначе, со сломанной платформы взять было нечего — ни продовольствия, ни запасов воды, ни даже пристойной посудины на замену последней ржавой банке из-под консервов — ничего ценного в дрезине взять было нечего.

— Жаль, — сказал слингер. — Ну-ка, подожди. Вон впереди еще одна.

Дрезина 1994 года сохранилась чуть лучше... но также была ободрана безымянными охотниками за металлом и деталями до основания, и это тоже было сделано очень давно.

Нужно сказать, что система железных дорог в Северной Америке представляла из себя нечто невообразимое и запутанное; еще более запутанное, чем хитросплетения американских рек или тектонических разломов. Цивилизация катилась на юг волнами, и дороги в каждую из волн тянулись заново через пустоши будто щупальца, нашаривая очаги жизни и коммерции, источники богатства и научного интереса. Не все железные дороги принадлежали Департаменту, многие прокладывались частными компаниями и артелями вроде той что заведовал Капо Марио. Делалось это по своим стандартам, под свои вагоны и движущиеся средства, в нарушение законов и почти без ведома федеральных властей. Сам Департамент постоянно отправлял сотрудников на дрезинах туда и сюда, пытаясь найти заброшенные ветки, описать их, нанести на карту, восстановить и, если нужно, привязать к ближайшей магистрали.

Это, судя по следующим двум дрезинам, 93 и 92 года, удавалось им не всегда с первой попытки, а порой и не удавалось вовсе. Но чиновники Департамента, судя по дрезинам 91, 90 и 89 года, обнаружившимся на рельсах еще спустя милю, не готовы были сдаться так просто.

— Интересно, что в начале? — спросил Пепел без особого интереса.

— Какая разница? — спросил Пако ему в тон, пока они миновали три платформы, такие же разбитые, как и прежние четыре. Он добавил: — Главное, что мы знаем, чем всё кончилось.

— Они все умерли, — сказал позади Ревущий Буйвол. — Мы знаем, что они все умерли.

— Что за бред, — сказал Пепел. — В девяносто пятом случился Паркер-Моррис. Вы помните. Какой-то псих решил, что у него Шум, и подорвал себя вместе с небоскребом. Видно, с тех пор у Департамента нет денег. До сих пор не пойму, для чего он взрывал этот Паркер-Моррис.

— Это не он, — сказал торговец. — Тот бедный путо был не при делах. Это Сам Знаешь Кто.

— Кто? Святая Инквизиция?

— А то, слингер! А ты думал.

— И для чего? К чему Инквизиции подрывать какой-то там небоскреб?

Пако обернулся и глянул ему в глаза.

— Эх, чико, — сказал он. — Так и мыслишь себе как фраер. Ты спроси: на что упал тот небоскреб?

— Гм. — Стрелок поскреб за ухом. — На музей естественной истории? Стоп. Я вижу еще вагонетки.

Пако глянул в прицел, который держал под рукой на случай новых предметов у горизонта.

— Там целый конвой ихний, — сказал он.

— Они все умерли, — монотонно повторил Буйвол. Пепел и торговец уже привыкли не обращать на него внимания.

— Музей естественной истории, — сказал Пако. — Представь, сколько там богомерзостей было. Запрещенные книги. Колдовство. Магия. У нас, что в Мехико, что в Бразилии, что в Колумбии, такое не держат, сразу в костер. А вы развели у себя...

Пеплу отчего-то вспомнилось дискохранилище.

— Как думаешь, Санчес может быть связан с Инквизицией? — спросил он.

— Кто знает, слингер, — ответил мексиканец. — Кто знает.

— Не пойму, — сказал Пепел.

— Что "не пойму"?

— Да эти платформы. Ну, ржавчина. Ну, старение. Но это не всё. Местами они какие-то... оплавленные.

Хруп-хруп. Они шли и шли, а длинная череда покинутых дрезин всё тянулась, девяностый год, восемьдесят девятый, восьмой, седьмой...

>>>

— Хоть бы крошка жратвы! — Пако в раздражении уронил руки. — Какой уже год? Семидесятый?

— Семьдесят второй, — сказал Пепел.

Вокруг уже смеркалось, и на небе загорались первые созвездия. Дрезины тянулись сплошной чередой, год за годом. Клеймо Департамента становилось всё вычурней, сам он теперь назывался "Центральное Министерство по Управлению Движением на Железных Дорогах и Магистралях". Над вагонетками топорщились остовы жестяных зонтиков и навесов. Сиденья и механизмы стали массивней и внушительней... но все по-прежнему были сломаны и под чистую ободраны — ни продовольствия, ни воды или горючего, никакой плохо закрепленной или мелкой детали.

Местность вокруг была негостеприимней некуда. Второй день путникам не попадалось ни птиц, ни рептилий, ни насекомых, ни деревьев — даже окаменелых и превратившихся в древесный уголь. Под ногами хрустели сплошные сульфаты, соли и прочие вулканические соединения, слингеру неизвестные. И ни единого водоема, лишь питьевая колонка Департамента, надежно опечатанная, с суровым стальным грифом "1 кварта питьевой воды — 3 ЖД жетона". Железнодорожники, во избежание пьянства, получали зарплату в медных жетонах, припомнил теперь стрелок. И колонка была определенно зарезервирована для них.

[ФОН] /// Frank Sinatra /// CAKE

— К нам идет туча, — сказал индеец.

— Да ладно, — отозвался Пако, выползая из-под дрезины под меткой 1968. Он сказал: — Только что было ясное небо.

Стрелок оставил собственные поиски и поднял голову. Он втянул носом воздух.

— Не нравится мне это, — сказал он. — На дождь вроде непохоже.

В тот же миг с неба посыпался град.

— ВОДА! — заорал торговец.

— СТОЙ! — крикнул Пепел еще громче. Он подобрал желтую маслянистую градину и сразу уронил ее. Он сказал: — Это не вода.

И принялся стряхивать градины с одежды.

— Что это ты, слингер? — Мексиканец смотрел на него, глупо улыбаясь. Желтый град сыпался ему на плечи и барабанил по макушке.

Индеец понял Пепла быстрее.

— Нужно спрятаться! — сказал он и без приглашения полез под ближайшую дрезину.

Град сыпался всё сильнее, он налетал волнами, покрывая всё, усыпая окрестную равнину. Желтый, мутный, неправильный град.

— Серная кислота, — коротко сказал стрелок, когда все трое улеглись под шестиколесной платформой года 1964-го. — Или что-то едкое, не знаю, что.

Град барабанил по конструкции у них над головами, и струился, и тек, пропитывая железо и смывая ржавчину.

После неправильного града посыпался настоящий ливень, и вдруг равнина вспыхнула огнем. Завороженные, трое путников смотрели, как дымятся в воде неведомые градины, и загораются, и вот уже по всей равнине воспламенялись и горели целые озёра синей, зеленой и малиновой плазмы. Море огня трепетало на ветру и колыхалось. Оно тянулось до самого горизонта, и в его свете было видно, что череда мертвых дрезин и не думает иссякнуть, а тянется бесконечной кавалькадой до самого горизонта, под светом луны, авроры и первых созвездий,ван черная на фоне трепещущих озер и лагун, полных синего, зеленого и красного огня.

>>>

(1х12) Мессия

>>>

Он шел по следу Трикси больше полугода, самовольно покинув Чикаго и нарушив все возможные договоренности с итальянцами. Та наводка, что дал ему старик-индеец на пирсе, номер ее автофургона, привела Джошуа в Виннипег, а оттуда, при содействии местных ацтеков, завела его с единственным провожатым, индейцем-чероки, в непроходимые канадские леса.

Здесь без остановки валил снег, и каждый путник, случайно встреченный ими на пути через заледенелый край, непременно заводил речь о конце света: что-де недаром Иисус обещал вернуться спустя две тысячи лет, теперь время прошло, и он вернулся, и все люди будут умирать от холода, пока земля целиком не замерзнет. От этих разговоров проводник Джошуа впал в чернейшую меланхолию, начал всё чаще прикладываться к бутылке, а потом, однажды вечером, встал и побрел в сосновую чащобу. Та поглотила его в один миг и сомкнулась следом за ним, оставив Джоша любоваться полярным сиянием, горевшим в небе не хуже южной авроры.

В следующие три дня Джошуа потерял несколько фунтов веса и получил свои первые обморожения.

В следующие три дня он понял, насколько жесток и коварен север, и как он зовет человека — по-иному, чем прерия, но с тем же результатом, глотая его целиком и растворяя в себе навсегда.

На третий день он нашел ее фургон, оставленный около трассы, на поляне, помеченной вехами на деревьях. В доме на колесах горел свет и шумело радио, трубя какие-то военные новогодние марши, но пищи ни в холодильной камере, ни в духовке не обнаружилось, да и обогреватель едва работал — батарея машины была на издыхании.

На четвертый день Джошуа обнаружил ее.

Первым делом он увидел у заледенелого озера толпу фигур, наряженных в черное, белое и зеленое — здесь были и ацтеки, и местные безымянные племена, и какие-то китайские старухи в шерстяных шалях, державшие в руках разноцветные бумажные фонари. В самом центре, в кольце из камней и бревен, пылал высокий костер. Туша огромного животного — по всей видимости, канадского лося — была распята в стороне, над ковром из раскаленных углей, растянута за лапы на четырех тросах между четырьмя ацтекскими мотоциклетами, головой вниз, так, что лосиные рога скребли по снегу будто нелепые грабли.

Пока Джошуа брел к костру, черные фигуры на снегу принялись скандировать что-то невнятное, вразнобой, и вразнобой же хлопать в ладоши. Они сторонились обледенелой и заснеженной фигуры Джоша, убираясь с его пути, и в тот самый миг, когда он подобрался к лосю вплотную — кр-р-р-рак! — грубо зашитое брюхо животного лопнуло, вспоротое изнутри, и на свет показалась его Трикси. Повзрослевшая и похорошевшая, пускай целиком измазанная кровью, она подняла в воздух лосиное сердце, лоснящееся и огромное, и крикнула что-то на своем наречии. Ацтеки загорланили вслед за ней, и франкоиндейцы ответили им, как умели. Даже старухи-китаянки затянули какую-то протяжную и напевную песню.

— Трикс, — из последних сил выдавил Джош. — Я нашел тебя, Трикс.