Къятта знал, что дед не забыл его слов, но, как и ожидал, тот не подал виду, что между ними что-то произошло. Сам так бы не мог, наверное.
Но раньше... раньше Къятта извинился бы. Теперь можно без этого обойтись.
Ахатта не мог поведать ничего нового, разве что назвал время Совета — после того, как приедет вестник, раньше нет смысла.
— Не произносите при мне этого слова — эсса, — губы внука дрогнули, исказились, и лицо на миг стало тяжелым и резким, вроде масок на храмовых стенах. — Я думал, Чинья была просто дурой. Но теперь начинаю ее почти жалеть. Похоже, это северная девица умело ее использовала, еще раньше обсудив со своими в Тейит, что делать... и бросила умирать брата. Бездна, они — одна кровь, близнецы!
— Нам же лучше, что они не стоят друг за друга, однажды им это аукнется, — спокойно проговорил дед. — Какое тебе дело до семейных уз эсса?
— Мне... — он взял себя в руки, и теперь, казалось, сожалеет о вспышке. — Только одно — не знал, что можно испытывать к ним еще большее презрение. Теперь знаю.
— Пока мы подождем. Гонец важнее голубя — мало ли кто что напишет. Если же известие — правда... Тогда юг не станет молчать. Неужели они хотели получить вторую реку Иска? Зачем это им? — Ахатта полностью ушел в свои мысли, и морщины очень глубоко прорезали кожу.
— Ты только не начинай сомневаться, мол, вдруг все и вправду случайность!
— Нет, я как раз уверен в обратном. Но эсса не безумцы и не младенцы, они наверняка хорошо замели следы. А сейчас начались дожди... даже если выехать завтра, следов уже не останется. А ведь про завтра и разговоров нет, придется обсудить все как следует.
Ахатта внезапно встал, опустил чашку на столик.
— Пойдем прогуляемся.
— Ты с ума сошел. Льет в три ручья, и пока еще холодно.
— Я так хочу снова ощутить себя молодым... Пойдем, — Ахатта вышел из комнаты, миновал большой зал и остановился на высоком крыльце. С козырька стекали потоки воды, разбиваясь о ступени. Если закрыть глаза, можно представить, что вокруг шумит городская площадь... Но холодом ощутимо веет, в комнате, возле жаровни, куда теплее.
— Ты прав, мне стоит остаться под крышей, — невесело усмехнулся Ахатта. — Еще ведь придется сдерживать особо ретивых в Совете... они уже хотят мести. И убийством северного мальчишки уж точно не удовлетворятся. Кому доверить разговор в Долине Сиван? Я не знаю. Но если я не решу, они решат сами.
— Разговор? Проблеять, как мы недовольны?
— Если бы я понимал, зачем эсса пошли на такое... Пока не пойму, надо вести себя осторожно. Тарра мог бы вести переговоры, но Лачи куда хитрее его. Шиталь не поедет, она боится таких разговоров. Ты... — заметив, как внук помотал головой, дед ответил жестом согласия. — И правильно. Я рад, что ты не рвешься в Долину.
— У меня тут дел по горло, надо братишку пристроить к ч ему-тополезному, и я не хочу разговаривать с ними, — спокойно подтвердил Къятта. — А ты... не перестарайся с желанием все решать миром. Иначе тебя сместят с места главы Совета.
— Пока есть вы? И ты это допустишь?
Къятта промолчал. Но Ахатта с удовлетворением увидел мимолетную гримасу на его лице. Нет, пока еще нет.
— Ладно, Совет не твоя забота. Знаешь, если медведь идет прямо на сидящую на земле птицу, это забота птицы, а не медведя. И вот еще что. Кайе отправим к Пяти Озерам, позаботишься, чтобы жемчуг оттуда доставили в целости. Я слышал, Арайа нацелились на торговый караван и постараются свалить нападение на дикарей. Мы и так опозорились дальше некуда, так что хоть дай Арайа по шее как следует. Разберемся с этим заложником и с тем, кого отправить в Долину, и поезжайте.
**
В камышах ниже по течению жило много птиц. Они совсем не боялись людей. Женщина по имени Соль бродила по мелководью, собирала ракушки и пела. И украшала черные, словно чуть присыпанные пеплом волосы цветами и жесткими водорослями.
Постучу в барабан Луны,
Откликнется та, что живет на небе -
У нее в саду молочная река!
В песню матери влился юный звонкий голос:
Луна идет за горы Нима,
Когда девушки с медными браслетами
Танцуют в лунном круге.
Если бы весенний ветер
Подарил им крылья,
В небе стало бы больше птиц...
Мальчик стоял, вытянувшись, распахнув глаза навстречу синему-синему небу, голову откинув слегка. Соль засмеялась, обернулась к нему:
— Нет, как же быстро ты вырос! Но худенький — каждая косточка видна. Эх... не больно-то отъешься в лесу. А имя я тебе все же дала неправильно. Надо было назвать в честь той серебряной птички.
Тейит
Огонек проснулся с улыбкой. Птичка... когда жили в лесу, ее уже не было. Мать очень ей дорожила, но все-таки дала поиграть заболевшей соседской девочке. Он, Огонек, не возражал, хотя это была уже и его игрушка — ценная, особенная. А потом покинули дом, ушли так быстро...
После огненного обряда сны о прошлом вернулись, но теперь они были приятными. Он все еще не помнил многого, даже имени своего, но уже отчетливо видел лица матери, отца, еще троих взрослых, вместе с которыми жили. Был там и ребенок, маленький мальчик — сын второй женщины.
Просыпался, будто снова вокруг то время, и не сразу понимал, где находится. Сны он рассказывал бабушке, а вот делиться ими с Лайа совсем не хотелось. Понимал, что придется, но безмолвно просил каждое утро — пускай не сегодня! И его просьба пока исполнялась, главе Обсидиана сейчас не было не до полукровки.
Ила проговорилась — скала, что почудилась ему с Отца Орлов, существует на самом деле. Кави сказал сестре — она не в землях Севера, а ближе к южным границам. Но и от нее весьма не близко до прииска, куда Огонек вышел без памяти.
От Илы и Кави он еще раньше услышал о местах, которые открывались ему с высоты, со склонов Тейит, но не мог связать их с привычным любимым лесом. И вот знал теперь, что там, на юге, справа, где-то поднялась на дыбы Медвежья скала. А еще дальше за ней, в нескольких дневных переходах — река Иска, граница земель Асталы. Отсюда не увидеть и даже не вообразить. А еще дальше за ней — тот самый прииск, уже в землях Юга.
Река Иска... это название помнил.
Ила просила его заглянуть к ней сегодня утром, в назначенный час. Огонек всегда подходил со стороны окна, весело окликал — дома ли хозяйка? — и только потом, обогнув угол, заходил внутрь. Ему нравился этот маленький ритуал.
Мальчишка не торопился, знал, что не опоздает. Ему нравилась эта улочка, чистая, довольно прямая для Тейит; заросли темно-фиолетового шалфея пенились возле стен. Потом одна из стен плавно сходила на нет, и взгляду открывались нижние террасы, крыши домов, дальние горы — нянька детей Лачи могла себе позволить если не большой дом, то хорошее место!
Уже приближаясь к окну, Огонек услышал свое имя, затем имя матери. Говорили громко, не скрываясь, посторонние тут не ходили. Сперва говорила Ила, потом вступил Кави, ее брат. Раз они говорят обо мне, я имею право это знать, подумал Огонек, и остановился возле окна, так, чтобы из дома его не увидели.
— Рассказывал ведь, у меня друг погиб на реке Иска, — невыразительно признес Кави. — Я был тогда в Чема... Меня звали с собой, не помню, что удержало. Знать бы, что Соль там... не могу себе простить. А он, южанин, так и не защитил ее.
— Лачи считает, все указывает на тот самый пожар... Я не хотела бы верить в это. Соль была и моей подругой.
— Я могу только надеяться! Но друга мне это все равно не вернет. Разведчики нарушили договор по приказу Тейит, могли ли ослушаться? Но все — слышишь?! — все покинули южный берег по требованию! Неужели они заслужили страшной смерти в огне?! Наверное, южане считают, что да. Виновника нам не отдали... Может, его и наградили еще за это.
Огонек чуть голову в окно не засунул, но двое внутри ничего не заметили. Ила крутила в руке какой-то камень, поглядывая на него. Кави и вовсе смотрел в противоположную стену. Самоцвет на шее Огонька словно потяжелел, кожу под ним начало покалывать, но подросток лишь в ладони его зажал, чтоб не отвлекало. Ила вздрогнула, отложила камень, что держала в руке.
— Лачи советовался со мной, — неуверенно начала. — Он не знает, как сказать Огоньку, да и стоит ли ему говорить. Мне кажется, даже ему было жаль мальчика. Представь, что тот почувствует, когда узнает, кто устроил пожар. Делил с убийцей родителей кров, пищу, принимал его покровительство! И никогда, ничего не сможет с этим поделать.
— Мог, наверное, пока эта тварь ему доверяла, — задумчиво откликнулся Кави. — Но теперь-то об этом поздно. А жаль. После пожара на реке Иска Астала разве что на небе над собой не написала, что Кайе Тайау — оружие Юга!
Огонек шагнул в проулок, из которого только что вышел — спиной вперед. И только через три шага повернулся и пошел очень быстро, опасаясь совсем не нужного оклика.
День ли выдался чересчур ясный, прочищающий память, или время пришло, но почти забытые фразы, брошенные со смехом и вскользь, новый смысл обрели. Может ли ребенок, оставшись один, всех потеряв, выжить, даже если он знает лес? А если он перестал на какое-то время быть ребенком, и стал диким зверьком, помня о лесе все, но ничего — о людях, о своем одиночестве?
В голове стучало одно, звонко стучало, молоточком чеканщика: река Иска. Голос отца, называющий реку, и хлопанье крыльев: стая белых птиц, взмывающих в воздух.
Он видел языки огня, от которых небо вздрагивало и старалось подняться повыше. Длинные волосы женщины, испачканные пеплом... она откидывала их за плечо резким движением. Чувствовал беспомощность полную, и жар, от которого мысли спекались.
И сквозь пламя летела смеющаяся фигурка, раскинувшая руки беспечно. Лицо, полное шального восторга. Наверное, он и был таким... там.
Брел, не очень понимая, куда, натыкаясь на стены. Почему-то везде тут ступеньки и стены, камень, и камень... ах, да. Это не лес, это Тейит.
На очередном шаге нога подвернулась, и он понял, что падает, потом катится вниз. Перед глазами мелькнуло: так же сорвался в реку — может, и не было ничего, никто его не вытаскивал? Хорошо бы, осталось только утонуть спокойно. Потом ударился головой, стало темно.
**
Лес близ реки Иска. Три года назад.
Розовая бабочка с размахом крыльев едва ли не в человеческую голову порхала над полосатыми сочными стеблями тростника, а те поскрипывали, словно вздыхали. За ними виднелась река, матовая под набежавшим облачком. Широкие перистые листья шелестели, подвижными узорными тенями прикрывая половину поляны, а по краям папоротник пышный стоял. Никаких изменений.
Для леса несколько весен — так, миг один; эти деревья едва ли не века насчитывают. Соль приложила ладонь к высоченному, покрытому мхом стволу. Тахи учил ее слушать и чувствовать дерево — он приникал ухом к коре и говорил, что слышит, как бьется древесное сердце. А Соль ничего такого не слышала. Просто — красиво.
Черный ибис слетел с ветки, приблизился к Тевари, косясь на Тахи, строгавшего палку. Тот недолюбливал птицу, говорил — мало того, что эта тварь не покидает окрестности уже много весен, так и к мальчику привязалась. А сынишка вот — прикормил. Только известно — нихалли и без того не лучшие соседи, так еще и черный ибис приносит беду.
Мальчик сжевал содержимое круглой речной ракушки, с ибисом поделился. Странное зрелище — юный человек полулежит на траве, рядом горка скользких ракушек, и возвышается над плечом черная ломкая птица, хмуро и злобно поглядывает по сторонам. Ворчит еле слышно, клацает клювом, когда Тевари протягивает ей очередное лакомство.
Смешная все-таки птица, хоть и не лучший сосед.
Тихо, только дятел где-то стучит... А Утэнна и Къяли, верно, скоро вернутся с оленем.
Киуте готовит еду на поляне, дым высоко поднимается — будет хороший день. От помощи Соль отказалась — мол, вы и так со мной носились много месяцев, теперь мой черед о вас позаботиться. Она почти не изменилась — издалека прежняя девочка, хоть мелкие морщинки обозначились под глазами, и тени на веки легли: все-таки тяжела жизнь в лесах. И движения куда более плавные стали, уверенно-женские.
А дни летели куда быстрее, чем в начале их жизни в лесу. Вот уже и Тевари ростом отцу по плечо, и, похоже, высоким будет. Живой, звонкий мальчишка. Охотник из него неважный: хоть меткости не занимать, жалеет зверье и птиц. Зато ракушки собирает и клубни питательные находит — только диву даешься, как быстро. А вот вкусных жуков тоже готов на ладонь посадить и рассматривать, вместо того чтобы съесть.
А у Киуте сынишке пять весен, и дочка грудная. Глазастая, голосистая — всех хищников плачем манит. А сынишка, напротив, тихий. Тевари в его годы вился вьюном, обшарил все окрестные заросли, серебряным голоском вопросы разбрызгивал, а этот — сидит смирно, улыбается во весь рот, застенчиво, и молчит.
Живут среди старых камней, сквозь которые поднялись деревья, проползли корни. Кое-где мох еще не закрыл каменные узоры на плитах. Люди — будто наследники давно покинутого города. И приток реки Иска в нескольких десятках шагов, отличное рыбное место.
Ибис насторожился, издал резкую сухую трель:
— Арррк...
Тевари вскинул голову и втянул носом воздух, явно принюхиваясь. Позвал недоуменно:
— Мама, дым!
Серо-белые клубящиеся дорожки стелились по земле, выкатывались из-под вздыбленных корней, растекались и поднимались ввысь, постепенно сливаясь в одно удушливое полотно. Едкий запах гари — сырой подлесок еще не прогорел, а потом, когда от него останется зола, воздух станет чистым, только раскаленным, и стволы станут светиться, охваченные пламенем изнутри...
Пожар охватил лес мгновенно — пламя шло вдоль реки и вглубь. Из-за ствола выбежала ошалевшая йука, промчалась мимо Соль, не разбирая дороги. Донесся медвежий рев, а мигом позже мимо хижины пронесся олень. Птицы срывались с ветвей, хлопали крыльями, покидая горящий участок леса.
— Уходим! — Тахи нахмурился — и впервые Соль увидела растерянность на его лице. Лесной пожар — страшная вещь... но чтобы после сезона дождей, едва успела просохнуть земля — так не бывает.
Соль хватала то одно, то другое, запихивая в кожаный мешок, плохо соображая, что взять самое важное, и Тахи схватил ее за руку:
— Некогда!
Киуте остановилась подле, маленькая, растрепанная, босая — на руках сонная девочка, не встретившая еще шестую луну. Тахи молча нырнул в хижину, выхватил немудреную кожаную обувь Киуте, велел обуться. И без того много тварей ползает по земле, а если бежать — защита нужна. Мало ли, камень, случайный сучок.
Дышать становилось трудно, и младший мальчик закашлялся. И ему был ответом звериный рев, словно сам лес обезумел и кричит на разные голоса.
Несколько оленей с хрустом вынеслись на поляну, а за ними — огромный волк, не преследующий добычу — шерсть на его загривке была вздыблена, а глаза слепы. Он желал одного — покинуть опасное место.
