Перемирие

У меня словно роман начинался с крепостью моей. Я ходила, ходила, ходила, и крепость будто прорастала сквозь мою душу. В сущности, все здесь было самым обыденным — кладовые, помещения для прислуги и для стражи, жилые комнаты. Только шкафам здесь предпочитали каменные сундуки, а вместо резьбы стены украшали гобелены — теперь пыльные и грязные. Да еще окна встречались редко.

Быть может, слишком много думая о живых существах, мы упускаем из виду очарование предметов. И крепость моя правильно сделала, избавившись от своих жителей. Безлюдная, она была — прекрасна....

А уж тронный зал здесь был и вовсе прелесть. Великое множество разнообразных колонн населяло его: одни прикидывались деревьями, другие тянулись к потолку чашечками цветов. И все это сливалось в беспорядочный, словно бы живой лес.

В сумерках зал становился таким призрачным, что приятно было посмотреть. Это зрелище словно освещало мою душу, освежало мои глаза — как иногда выйдешь из темного прокуренного помещения в холодный ветреный день, и ветер словно смывает с глаз всю усталость, и тогда ты словно видишь лучше, точнее, чище. Вот так же я стояла и чувствовала холодок под веками.

К ночи ударил мороз. Снег прекратился, и небо очистилось. Даже отсюда, от двери, я видела в узкую щель окна, как проявляются звезды на темнеющем небе. Медленно я пошла между колонн, трогая их открытой ладонью. С тех пор, как мы отправились искать крепость, и особенно после того, как мы нашли ее, меня не оставляло ощущение нереальности. Все было так далеко от меня, вся моя жизнь, Охотники, Граница — все это было так далеко от меня, я словно потерялась среди непривычных, странных условий жизни.

Я побродила по залу и присела на край трона. Я сидела, покачивая ногой: трон был высоковат для меня. На портретах у Лорель Дарринг всегда под ногами стояла специальная скамеечка. Сколько женщин из рода Даррингов сидели в этом кресле, подставив под ноги скамеечку? Не похоже, чтобы в этой семье были высокие женщины, так почему же они не сделали трон поменьше?

Да, женщины Даррингов были маленькие. Но свою бабушку я не могла представить себе миниатюрной и хрупкой. Всю свою жизнь я думала о ней, как о крепко сбитой суровой старухе, этакой ведьме, вырывающей из меня память и выгоняющей из крепости, — представление, которое я вынесла из сказок, рассказываемых в детских казармах по ночам. Но она не была такой, Лоретта Дарринг, любящая моя бабушка, которая ради какой-то крепости лишила памяти пятилетнего ребенка. Ее ли кровь была на этой секире, валявшейся у меня под ногами? Погибла ли она в этом бою? Или она умерла позднее — с осознание того, что ее крепость обречена на забвение?

...Кто говорил мне, что это детская обида? А, Лайса Эресунд. Уже покойная. Интересная была женщина, необычная. Но все равно умерла. Смерти безразлично, обычный ты или нет. Лоретта Дарринг тоже была очень необычной женщиной, почему-то владела методикой Воронов по удалению памяти. Но она тоже уже умерла.

Лоретта. Уменьшительное от Лорель, между прочим. Ее назвали в честь Лорель Дарринг. Видно, она тоже была похожа на свою знаменитую тезку, а может, просто так назвали.

А странно было все-таки оказаться здесь. Все равно, что войти в дом с привидениями.

Как сказал поэт:

А в былые года

Сколько славу и почесть

Узнавших

Горячо и бесстрашно

Сражались за эти края.26

А мне было все равно. Отзвук этой последней битвы все еще висел в воздухе, а мне, их наследнице, была безразлична гибель этих людей. То ли я такая бесчувственная, то ли и впрямь по-детски обижена. Как меня мучило когда-то то, что Лоретта Дарринг сделала с моей памятью!

Даже не моих метаний и попыток хоть что-то вспомнить я не могу ей простить, но тех — самых первых — страшных дней. Мы все имеем обыкновение забывать о тяжелых моментах своей жизни. И тогда, сидя на троне Кукушкиной крепости, на который я присела просто так, как на случайный стул, я впервые за много лет извлекла эти обрывочные воспоминания из своей копилки. Самые первые воспоминания, с которых начиналась моя жизнь.

Холод. Жесткое седло. Огромные лица великанов. Их громкие злые голоса. И то страшное ощущение, словно ты нырнул в глубокий темный омут и никак не можешь вырваться на поверхность. Взрослый человек, потерявший память, осознает хотя бы этот очевидный факт. А пятилетний ребенок? Знаете ли вы, что это такое — очнуться однажды и ничего не понимать в окружающей тебя действительности? Знаете ли вы, что значит чувствовать этот ужас, который не проходит ни днем, ни ночью?

Стоило ли обрекать меня на это, если я все равно сюда вернулась? Я подумала и расхохоталась над своей мыслью. И правда. Только откуда моей бабуле было знать о том, что произойдет двадцать лет спустя?

Нет, крепость моя — прелестна, но я не нужна ей — на самом-то деле.

А ведь, в сущности, это было просто заброшенное место, где люди уже давно не жили. Еще не руины, но скоро вода и ветер вернут эти стены в круговорот природы. Как сказал поэт:

Все миновало,

Вечны лишь земля с небесами,

В брошенных залах

Деревья и травы растут.27

Наступила ночь. Я устроилась в маленькой комнатке. Еле нашла такую — с окном-то! Окна здесь были великим дефицитом, словно плоды лунного граната на наших южных ярмарках.

На широкую каменную кровать я накидала все, что нашла, — и плащи, и ветхие серые простыни, и даже пыльные гобелены, но все равно чувствовала холод, исходивший от камня.

От окна тянуло холодом. Как сказал поэт:

Появляется ветер,

Влетает в комнаты дома,

И подушку с циновкой

Он студит в полуденный час.28

Я не спала. Лежала, укрывшись своим плащом, а сверху еще двумя серыми плащами, и не спала. Просто лежала и смотрела в темноту. Окно было прямо передо мной, и в его правом углу висела яркая звезда.

Вороны говорили о чем-то. Внизу, кажется даже, за пределами крепости. Я чувствовала ветер в их волосах — странное, смешное ощущение.

Потом они расстались. И дарсай вспомнил обо мне.

Скоро слышны стали приближающиеся по коридору мягкие и тихие, словно бы крадущиеся шаги. Скрипнула открываемая дверь.

— Что такое? — спросила я негромко, поднимая голову.

— Ничего. Я тебя разбудил?

— Нет.

Ворон сел на кровать рядом со мной. Я перевернулась на спину и, повернув голову, посмотрела на него. Глаза его светились в темноте. Хотя я еще не спала, я чувствовала себя так, словно меня и впрямь разбудили. Он сидел и молчал, сияя на меня алыми глазами. Я тронула его за руку, и дарсай словно очнулся от своей задумчивости.

— Ничего, если я останусь?

— Зачем? — вырвалось у меня. Чтения мне не хватало, мне озвучка нужна была.

Ворон усмехнулся в ответ. Я быстро схватила его за рукав, когда он начал подниматься.

— Нет, оставайся, — сказала я виновато. Пальцы мои лишь скользнули по рукаву его рубашки. Дарсай встал и возвышался надо мной неясной темной фигурой.

— Не уходи.

— Да нет, я не ухожу.

Он прошелся по комнате, тихо ступая по каменному полу. Я следила за ним, приподнявшись и опершись на локоть. Тень заслонила ясную черноту окна. Наконец, я не выдержала.

— Ты так и будешь там стоять?

Мягкие шаги приблизились ко мне. Дарсай сел на край кровати, рука в перчатке прошлась по моим волосам.

— Дурочка ты все-таки. Так чего ты хочешь?

— Ничего.

— Совсем?

— Я не хочу ничего из того, чего не хочешь ты.

— Как-как?

В голосе его мне послышалась насмешка. Я прикусила губу, странно смущенная.

— Я знаю... знаю, что ты не хочешь этого... не можешь хотеть...

— Слишком стар, да? Ты многого не знаешь обо мне, тцаль. Очень многого.

И с этими словами он склонился надо мной. Его рука просунулась под мою шею, он приподнял мою голову и приник к моим губам. Он целовал — мои губы, мою шею. Широко раскрытыми глазами я смотрела в темноту над собой. Да, я многого не знала о нем, и этой ночью я поняла это сполна.

Проснулась я поздно. Было уже совсем светло. Белый холодный свет заливал маленькую комнату, в которой и мебели-то почти не было, только кровать и небольшой сундук в углу. Стены, с которых я содрала все гобелены, были голые — сплошной серый камень, даже без резьбы. В крепости стояла страшная тишина, как всегда бывает в давно покинутых домах. Где-то высоко-высоко над крепостью изредка вскрикивали птицы. Сонно потянувшись, я повернулась на бок и взглянула на дарсая, спящего рядом. Плащ сполз, открывая худые голые плечи Ворона; его рубашка валялась на полу. На смуглом предплечье белел старый шрам. Перегнувшись через дарсая, я потянула плащ и укрыла его. Одевшись, я встала и, бесшумно ступая, подошла к окну. И замерла.

Зима вступила во владение Севером. Двор покрыт был сугробами, снежные шапки лежали на вершинах утесов. Все бело было вокруг, не осталось острых углов — сглаженные очертания сугробов, мягкие линии, синеватые тени. Вот она — настоящая зима, вот как она выглядит....

— Что ты там увидела?

— Снег.

— Хорошая была ночь, — сказал он.

— Ты, правда, так думаешь? — вырвалось у меня, — Я думала, Вороны...

— Я не такой, как другие.

Я оглянулась на него. Дарсай сидел на кровати, свесив голые ноги и накинув на плечи плащ. Худое лицо его было насмешливо и довольно.

— О чем ты?

— Ты еще не поняла, kadre espero?

— Что я должна была понять?

— Если ты этого не знаешь, то тебе и не обязательно знать...

— Что ты несешь?

— Забудь.

Я подошла и села рядом. Положила руку на его голое колено. Дарсай обнял меня.

— Забудь, — сказал он, — Все это глупости.

И — смешно — я и впрямь перестала об этом думать. Много было странного, много случалось обмолвок, но я ничего не замечала, я была слепа, как летучая мышь. Так я открыла для себя вполне очевидную истину: любовь мешает работать, и секретным агентам не мешало бы быть бесполыми...

— Ты думал когда-нибудь, что будет, когда Перемирие закончиться? — сказала я вдруг.

Дарсай снял руку с моего плеча, потер обеими руками лицо.

— Думал.

— И что?

— А что, тцаль? Все будет по-старому, что же еще может быть? Или ты боишься, что мы встретимся в бою? Ты этого боишься? — я молчала, — Мы из Поозерья, тцаль, ты из Угорских холмов. Я вообще никогда не был на западе и, наверное, никогда там не буду. Нет никаких шансов, понимаешь?

— Я даже не увижу тебя больше.

— А для тебя это так важно?

Я подняла голову и наткнулась на его внимательный, спокойный, слегка насмешливый взгляд.

— Это так важно для тебя?

— Я не знаю, — еле вымолвила я.

— Знаешь, что я тебе скажу? — он стал, прошелся по комнате, осторожно ступая босыми ногами, и обернулся ко мне, — Это не важно, через год ты обо мне забудешь. Я это точно знаю. Я знаю! И ты знаешь, что я знаю! Любовь не имеет такого значения, и если бы мы встретились в бою, неужели бы ты переживала по этому поводу? Кто бы из нас ни умер, я не жалел бы ни секунды.

Я поражалась его неожиданной горячности. Ворон стоял, уперев руки в бока, и глаза его сияли уж слишком неистово. А я вспоминала слова, прочитанные когда-то: "растворившись в абсолюте, человек перестает быть человеком в земном смысле этого слова". Когда-то я этих слов не поняла, а теперь вдруг снизошло на меня: ведь странствуя путями духа, ты не только обретаешь, но и теряешь нечто, и это "нечто" — твоя прежняя личность.

Ведь изначально мы люди. До определенного момента. А потом, наверное, уже и не люди. Вот хэррингов, например, взять — люди они или нет? Уж скорее нет. Значит, нелюди? Осознают ли они это? Осознаем ли мы все, что перестаем быть людьми?

А он — тот, что стоит предо мной, — он-то понимает, что перестает быть просто Вороном и становится чем-то иным?

А ведь тогда и предположить не могла, КЕМ он становится....

— Где ты собираешься искать книгу?

Дарсай пожал плечами.

— Ты уверен, что она здесь? — не унималась я.

— Да, уверен. Пойду я, раздобуду что-нибудь на завтрак. Водиться тут что-нибудь, а, тцаль?

— Откуда я знаю?

— Ну, барсуки какие-нибудь или еще что... Ладно, пойду я. Скоро вернусь.

Легко нагнувшись, он подхватил перевязь с мечом и направился к двери. Я молча смотрела ему вслед: он явно устал от моих глупостей и стремился от меня сбежать. Дарсай вышел и закрыл за собой дверь, а я осталась сидеть на кровати с беспорядочно накиданными плащами. О чем я думала? О пророчестве занда? О том, что мы будем есть на завтрак? О том, что будет, когда Перемирие закончиться? Я и сама не знаю...

Легкие шлепающие шаги быстро прозвучали по коридору.

— Эй, ты здесь? — крикнул веклинг, вбегая в комнату. Он был босиком, с сапогами в руках — по одному в каждой руке.

— Ну, я здесь, и что? — сказала я, покойно складывая руки на коленях.

Веклинг остановился так резко, словно натолкнулся на что-то. Один сапог выпал у него из руки. Рассмеявшись, я кинулась поднимать его, и мы столкнулись с веклингом над сапогом. Он тоже засмеялся, сидя на корточках и глядя на меня веселыми алыми глазами.

— А он где?

— Не знаю. Пошел ловить завтрак.

Веклинг приподнял одну бровь.

— Он решил, что здесь есть на что охотиться?

— Ну, надо же нам что-то есть.

— Логично. И как у вас все прошло?

— Что — прошло?

— Не делай невинный вид, тцаль. Как у вас все вышло?

Я только улыбнулась и отошла к кровати. Машинально я стала складывать плащи, разбросанные на кровати. Веклинг подошел и сел на кровать, кинув сапоги на пол.

— Ну, что ты молчишь? — сказал он, глядя на меня снизу.

— Я не думала, что тебя интересуют подобные вещи, — сказала я шутливо, — Такое любопытство подходит скорее девушке, не знавшей мужчин, чем тебе.

— Но ведь он пошел к тебе?

— Да.

— И как он?

Ах, словно мы в степи оказались, и воздух был полон травянистой горечи, и небо было огромно, и земля приветлива — ничего общего со здешними суровыми скалами. Извечное наше любопытство — кто ты, какой ты? — какой я? Мы словно зеркало друг для друга, мы всегда задаем вопросы.

— Я... не знаю.

— Ты улыбаешься.

— Да. Я не знаю, что сказать. Это было... очень странно.

— Не так, как с людьми?

— Когда любишь, всегда не так, понимаешь?

— Нет, тцаль. Этого мне не понять.

Я плюхнулась на кровать рядом с веклингом. Его руки в перчатках были зажаты между колен. Я обняла его за плечи и прижалась подбородком к его спине.

— Я почему спрашиваю. Он очень изменился в последнее время, — сказал веклинг.

— Из-за чего?

— Что из-за чего?

— Из-за чего он изменился?

— Откуда я знаю? — сказал веклинг, бросив на меня странный взгляд, — Мне ведь не сто девяносто.

— Да, — сказала я тихо.

Да, он так стар, что не всякий Ворон его поймет. И мне вдруг страшно стало оттого, что его не было сейчас рядом со мной.

Предчувствия, видения, смутные грезы — все мы опираемся на это, такова природа Охотников. Порой ты видишь будущее очень ясно, порой оно подобно утренней дымке; но таких четких видений, как в этот раз, у меня еще не было. И то, что я видела впереди, было тоскливо и безысходно.