Голоса забытых

— Ах, mon cher, ну что за пошлые сказки? в голосе Самди мелькнуло то ли разочарование то ли огорчение.

Ворох листов, разлетевшись по полу, показал ему фотографию братьев Коттон.

Дородные детины с выражением лиц имбецилов, рождённых в семье, где в лучшем случае последние поколений десять размножались, исключительно прибегая к инцесту. Грязные рубахи, со следами непонятно какой жижи, которая с разной вероятностью могли быть и слюной этих уродов, и кашей, и кровью нормальных людей. Закатанные по локоть рукава обнажают руки, покрытые невозможными для обычного человека жгутами мышц. Из-под массивных надбровных дуг смотрят недоверчивые и хмурые глаза.

Существовала пара легенд относительно этих двоих, и они обе были представлены в рукописи.

По первой эти двое удушили Бродяжку Элизабет, обеспечивавшую округу музыкой для сарайных потанцулек. И этой версии никак не мешало, что Бродяжка продолжала исполнять на своём банджо до глубокой старости, иногда вспоминая, как небогатые её друзья смогли скопить денег и подарить ей банджо.

По второй братья Коттон, как и всё их семейство, долгое время убивали и употребляли в пищу путников, которые непосчастливилось свернуть не туда на старой дороге. Правда, люди, знавшие братьев, утверждали, что те отличались крайней степенью доброты и вся округа знала если приблудился котик или пёс, или ещё какая животинка тащить её следует к дому братьев Коттон эти о ней точно позаботятся как следует.

— Mon cher, mon cher, сожги ты эти листы, не марай имя братьев Коттон своей писаниной и послушай ещё одну историю.

В шутку ли, в серьёз, спросили у старика, что собирал уцелевшие после пожара листы из сотен-тысяч книг:

— Зачем тебе всё это? Сгорело забудь. Будут новые книги и новые люди.

— Кто ж должен помнить, что тех уже нет, чтобы были они, те, кого нет.

Межреальность. Джук-джоинт. Год 3999 после Падения Небес.

Когда эта девушка вошла, все умолкли, даже гитарист, сбившись с ритма не сразу вспомнил, что умел когда-то играть.

Она подошла к барной стойке, положила на неё небольшой клочок бумаги. Что-то тихо сказала бармену и ушла, не обернувшись.

Была и нет её.

Но неловкость, какая-то недосказанность, подобная вине в глазах отца, который умирает, унося с собой какую-то тайну, так и не решив для себя, — во благо то или во зло.

Надтреснутый, прокуренный и пропитый голос гитариста, терзает душу, как терзают струны его грубые пальцы.

Боль.

Бармен приносит барону клочок бумаги.

Бумага даже не старая, древняя. Желтая, грубая, как наждачная бумага.

Самди пробует улыбнуться.

У него не выходит.

Пробует ещё раз.

Бессмысленно.

Тёмный ром в его стакане светлеет, становясь прозрачным, молодым ромом напитком бродяг и пьяниц.

Из-под его наряда начинает проглядывать старый, видавший виды дорожный костюм.

И лицо, лицо Самди как будто бы становится другим.

— У меня много имён Baron Samdi, Baron la Croix-sans-Chma, Baron du Bal-Invit, L'homme-qui-pas-t-nom, Conteur de Fables, Vye Vwayaj, Baron Lakwa, Baron Simity, Papa Ghede но она ошиблась я не он и платить по чужим счетам не собираюсь одним движением барон выплеснул из своего стакана белый ром и налил настоящий, тёмный.

Эти слова можно услышать в вое ветра средь руин, только руины те травой заросли и тропы к ним забыты.

Ты не первый выбор, но последний.

Тот, кто не подведёт.

И этом есть свои горесть и слава.

Межреальность. Джук-джоинт. Год 3999 после Падения Небес.

Барон оканчивает очередную историю.

Уже и не разобрать, не вспомнить, — сколько их было, какие рассказывал Самди, а какие были рассказаны людьми, что подсаживались за стол.

Многое из услышанного кажется смутно знакомых, а иное таким притворяется.

Сгорбленный над гитарой музыкант, обнимающий её как самое главное сокровище в своей жизни, ведёт рассказ о том, как сменял ещё один день своей жизни на монету, которой только и хватит, что на выпивку. Он поёт о дожде и боли. Он поёт о том, что того, у кого ничего нет, невозможно запугать или сломить.

— Mon cher, может быть я уже утомил тебя этой болтовнёй?

Барон снимает свои очки.

Глаза его подобны углям, оставшихся от адского костра.

— Может быть, mon cher, ты тоже хочешь рассказать историю?

Барон наполняет свой стакан, а потом наполняет ещё один.

Лёгким движением пальца он отодвигает второй стакан от себя, недвусмысленного говоря: Этот твой.

— Выпей, mon cher, о своих грехах легче говорить, если горло смазано знатной выпивкой.