Око

По нынешним временам, это я о своём времени говорю, от момента знакомства и до соития в постели достаточно нескольких часов. Бывает такое, что любовь и страсть неимоверная с первого взгляда, но это не так часто. Чаще животные инстинкты владеют человеком, а страсть к размножению затмевает всё остальное.

— Я там на лавочку ведро колодезной воды поставила, — сказала хозяйка, — охолони парня-то после парилки, — и улыбнулась.

Эдетта уже стояла у дверей и ждала меня. На улице она сказала:

— Ты знаешь, я тоже стесняюсь. Если хочешь, то будем мыться порознь.

Я ничего не сказал, а просто обнял её за плечи и повел к бане.

Баня была не просто стара, она была дряхла. Тёс, покрывавший крышу, прогнил, покрылся зеленоватым мхом и стал распадаться на полосы по волокнам некогда белого дерева. Сруб наполовину врос в землю и маленькие оконца были как раз на уровне земли, еле проглядываясь в зарослях крапивы, которую никогда не убирают у деревенских бань, чтобы отвадить любителей посмотреть на телеса моющихся девок.

К бане примыкал навес, внутри которого был колодец не с кривой ручкой ворота, а с настоящими длинными деревянными ручками, которые нужно было тянуть на себя, чтобы вытащить ведро с водой. Недалеко от колодца стоял столик с самоваром. Справа от входа в предбанник была ещё одна дверца, как будто второй вход в баню.

— Мы частенько здесь чай пьём после бани, — шепнула мне Эдетта, — а вот там дверка справа — это мое волшебное место, я там частенько закрывалась и мечтала о чём-нибудь.

Я открыл дверцу и увидел маленькое помещение кладовой метра полтора на полтора. Туда обычно складывают то, что сейчас не нужно. На одной стенке висели сухие веники, на полочке лежали лыковые мочалки, стояли горшки с золой для приготовления щёлока, в углу лежали старые вальки, медная корчага для древесного угля. На противоположной стенке ничего не было, но была скамеечка, на которую так и тянуло сесть и закрыть дверь, чтобы остаться одному в стороне от идущей где-то вдалеке жизни.

Я взял Эдетту за руку и притянул к себе. Полумрак кладовки действовал завораживающе. Я обнял девушку и жадно поцеловал её, почувствовав, как молодое тело прильнуло ко мне. Кто любит читать сказки про всякие там любовные игры и прелюдии, перелистните эту страницу, это не для вас. Это только для мужчин и женщин.

Желание всегда возникает внезапно. Плохо, когда желание нужно стимулировать всякими поглаживаниями и похлопываниями по округлым частям тела. Желание оно есть или его нет. Хотя, как и в жизни — аппетит приходит во время еды, но для этого нужно с чего-то начинать.

Мне не нужно было вызывать желание обладания женщиной. Оно живет во мне постоянно.

Я опустил руки к ягодицам девушки и поднял подол её платьица. Трусиков на ней уже не было, она шла в баню и была готова к любой неожиданности в отношениях с человеком, которого неожиданно для себя взяла под свою опеку.

Я не писатель эротического жанра и мне трудно описать то, что происходит между мужчиной и женщиной, но я попробую это сделать.

Тело Эдетты подчинялось каждому движению моих пальцев, глаза её были закрыты, губы — во власти моих губ, а руки крепко охватили мою шею. С небольшим усилием я вошел в лоно не рожавшей женщины, держа её на руках и двигая ею по напрягшемуся члену.

Сколько это продолжалось по времени, я не могу сказать, но это было достаточно долго. Затем я почувствовал, как стало изгибаться и дрожать тело моей партнерши. Она оторвалась от моих губ и тихонько застонала, а я стал кончать в неё, ощущая, как с каждым толчком тело девушки ослабевает и становится беззащитным.

Не отпуская от себя девушку, я сел на скамейку у стены и потерся подбородком о плечо Эдетты, получив в ответ её ласковое поцарапывание ногтями моей шеи.

Глядя в тёмный угол кладовки, я увидел смотрящий на меня глаз и сам уставился в него. Внезапно глаз моргнул и в нос мне ударил смолистый запах свежеошкуренной ели.

По нынешним временам это сделать несложно. Ароматические углеводороды красят и ароматизируют всю нашу пищу. Мы едим гадость со вкусом клубники, пьём технический спирт со вкусом свежего лимона и едим красную массу со вкусом копченого мяса. Черёмухой нам брызгают в лицо, если мы осмелимся выйти на площадь и что-то потребовать для себя, сирень — тоже какое-то оружие против населения.

Но запах, который я почувствовал, был смолистым. Именно смолистым. Резким и в то же время манящим. Помните, как в лесу вы видели начинающую кристаллизоваться слезу сосновой живицы. На вид сладкая, а на вкус смолисто-горькая, но горькая не настолько, чтобы выплюнуть, а настолько, чтобы почувствовать соль земли, вырастившей это дерево и способной удержать на ногах и нас.

Я скосил глаза вправо, затем влево и увидел изменение обстановки в кладовой. Куда-то исчезли веники и мочалки. Исчезли щели в стенках, и изменился цвет досок. Они были белыми и свежими, как будто только что обструганные.

— Посмотри вокруг, — шепнул я Эдетте.

Она встала и огляделась вокруг.

— Где это мы? — шепотом спросила она.

— Сейчас разберёмся, — сказал я и открыл дверь кладовой.

В глаза мне бросился колодец с воротом и сруб колодца, свежий с каплями живицы. Рядом стоял пятистенок, недавно срубленный, мох между бревнами ещё не успел потемнеть. Ворота стояли прямо, и калитка не была покосившейся. Заглянул в баню. Её никто не топил, и вопрос помывки отпадал сразу.

Держа за руку девушку, я пошёл к калитке. Она была закрыта кованым защелкивающимся "языком", то есть железной полосой, опускающейся под своей тяжестью в углубление неподвижного, вбитого в столб, запора. Я такое уже видел. С внешней стороны обязательно будет кованое витое кольцо, поворотом которого мы поднимем язык запора и откроем калитку.

Глава 68

Выглянув в открытую калитку, я увидел пятерых бородатых мужиков, ошкуривающих бревна и затесывающих их в венец нового сруба.

— Фрол, кто это у тебя там такие? — крикнул один мужик, не прекращая работы.

Фрол, к которому обращались, оставил на бревне скобель и пошел к калитке, удивлённо глядя на нас. Остальные мужики, не выпуская из рук инструментов, двинулись за ним. Положение наше было хуже губернаторского. Кто они такие, как они очутились здесь, да и говор у них был какой-то дремучий, могут и зашибить без разговоров, а потом разбираться не с чем и не с кем будет. Закопают где-нибудь в огороде или на телеге в лес вывезут на прокорм дикому зверю. Повадки у таких людей простые, но строгие.

Схватив Эдетту за руку, я побежал с ней в баню и закрылся в кладовой. Пока будут выламывать дверь, найду чем защищаться или придумаю чего-нибудь.

Мужиков не пришлось долго ждать. Через пару минут они уже срывали дверь с петель, да вот только петли были кованые и вбивались в столбы на совесть и для чего Фрол делал засов в кладовке, мне доподлинно неизвестно, но пока только он спасал нас.

— Выходите сучьи дети, — кричали мужики, — выходите, а то хуже будет.

— Фрол, а давай баньку-то твою запалим, огню предадим супостатов, — закричал кто-то писклявым голоском.

— Я те сожгу, едрит твою лять, — пробасил Фрол, — иди свою баню запаливай. А ну, вылазьте, ироды!

Конечно, можно и сдаться на милость мужиков, да только бы знать, чем это могло обернуться. Спасение или мысль о том, что это может спасти, пришла неожиданно.

— Ты что же, Фрол, так гостеньков-то своих привечаешь? — закричал я. — Али хочешь, чтобы домочадцы твои немочью маялись. Ты почто нас не узнаёшь, хотя иногда хлеб нам оставляешь, медовуху в ковшик наливаешь и четвёртым паром не пользуешься.

За дверью все затихли и зашушукались. Видно было, что мужики спорили. Кто-то говорил, убеждая, а кто-то поднимал на смех говорившего. Кто-то высказывал догадки, а кто-то эти догадки опровергал.

Первым заговорил хозяин.

— Банник, это ты что ли? — спросил Фрол. — Ты же ведь старик древний.

— А кого ты ещё хотел в своей бане увидеть? — вопросом на вопрос ответил я. — Ты бабу-то свою спроси, заскорузлые ли руки, что гладят её по мягким местам в предбаннике, тогда и скажешь, старик я или не старик.

— А девка-то это кто? — снова спросил Фрол.

— Да как кто? — ответил я. — Банница моя.

— Обдериха? — изумился Фрол и что-то загомонили мужики. — Так ведь она же стара да уродлива.

— А чего ж ты жмуришься как кот, когда она тебя в бане по яйцам гладит? — спросил я. Мужики загоготали, а Фрол что-то говорил, оправдываясь.

— А чего же вы тут вдвоём делаете? — снова спросил Фрол.

— Чего-чего, — недовольно пробурчал я, — не духом же святым мы размножаемся. Хотели немного пожить по-человечески, пока дитя не народится, да разве вы дадите? Вот расскажем всё вашим Банникам, как вы к нашим относитесь, они вам устроят сладкую жизнь. Попробуете наследников в банях рожать...

За дверью затихло. Мужики стали шептаться, слышались голоса, верить или не верить нам.

— Как же не верить, — шептал Фрол, — вы смотрите, как чудно они одеты, девка-то в короткой рубахе с вырезом, почитай что телешом, парень в портках каких-то узких, волосы короткие, да и бают чудно. Мне-то с ними жить, а вот если вы чего кому ляпнете, то и ваши Банники против вас поднимутся. Считайте, что это племяши мои с Сухоложья. Так что выходите, гостеньки дорогие, — громко заговорил Фрол, — скоро полдничать будем, так что уж не откажитесь. Хозяйке скажу, чтобы подобрала вам чего-нить из лопотины.

Мы вышли. А что нам делать? Долго в кладовке не просидишь. Убежать не убежишь. Измором всё равно возьмут. Как говорится, одной беды не миновать.

Мужики расступились и смотрели на нас как на пришельцев из другого мира. Вот если бы сейчас из вашей ванной комнаты вышла настоящая баба Яга, которую вы обещали не бить кувалдочкой по голове? Как бы вы на неё смотрели?

Один мужик потрогал ткань платьица Эдетты.

— Иди ты, — восхищённо сказал он, — ткань-то заморская, тонкая, а ткачество такое, как из пуха.

Другой мужик прикоснулся ко мне и отдернул руку.

— Обжёгся? — спросил я. — Если не обжёгся, то давай свою руку сюда, — и я пожал протянутую руку.

Все молчали. На груди у мужиков я рассмотрел нательные крестики на разных веревочках. И крестики были разные. У кого-то медные, у кого-то железные, кованые.

— Давайте, мужики, бахорить, — сказал я. — В Перуново время вас бы тоже по головке не погладили, если бы узнали, что вы с Банником и Баннихой скумовались. Зашили бы в шкуру да в речку и бросили, а сейчас и того хуже, попы-то на костре могут сжечь. Так что, помалкивайте о том, что видели и слышали у Фрола. Он мужик справный, скромный, но уж больно горяч, когда выпьет лишку. Не доводите его до греха, а уж я со своей стороны постараюсь заступиться за ваше обчество перед кем нужно. Меня Юрием зовите, а девку мою — Юдифью. Вот вам рука моя, кладите на неё свои руки, если мы договорились. Будет у нас круговая порука — один за всех, а все за одного. Скопом-то и тятьку сподручнее бить.

Мужики засмеялись. Руки подали, значит и тайну хранить будут.

Жена Фрола, Дарья, уже накрыла полдничать в избе, а нас повела в клеть, где дала мне рубаху льняную и портки на веревочках, а Эдетте дала платье льняное тоже, но с вышивкой на груди. В таком виде мы и появились среди полдничающих мужиков.

На столе стояла большая миска варенца и лежал нарезанный ржаной хлеб.

— Садитесь, племяши, — сказал Фрол, — отведайте, чем бог послал.

Все хлебали из одной миски. Я шепнул Эдетте, чтобы она очередь соблюдала и в миску с ложкой лезла после хозяйки, сам же я был последним после мужиков. Обществу это понравилось, что мы без гонора и обычаи общественные соблюдаем, а то для наведения порядка можно и ложкой по лбу схлопотать.

Варенец описывать не буду. Молоко водой люди разбавлять не умели, да и варенец в печи ещё томился и цвет имел кремово-золотой, а уж на вкус я даже и не могу с чем-то сравнивать, не едал я таких продуктов в наши цивилизованные времена, когда мясная колбаса не из мяса делается.

Ели все молча и сосредоточенно. Лясы не точили. Как варенец закончился, степенно облизали ложки и положили их аккуратно на стол. Перекрестились на красный угол и встали из-за стола на небольшой передых.

Отдыхать сели на крыльце.

— Ты, Юрий, чего делать умеешь? — спросил меня Фрол.

— Да я больше по учёной части, — сказал я, — читать, писать могу, считать.

— И до скольких ты досчитать можешь, — спросил один из мужиков.

— До скольких угодно, — ответил я.

— Иди ты, — округлил тот глаза, — что и все звезды сосчитать сможешь?

— Ну, звезды-то я один сосчитать не смогу, — признался я, — это помощников нужно с тысячу, да и то все звезды не сочтешь.

— То-то и оно, что не сможешь всё сосчитать, — сказал удовлетворённый мужичок, подмигнув сотоварищам, как он ловко срезал заезжего хвастуна.

Глава 69

Пока мы спорили о математике, Фрол сходил в горницу и принёс какую-то бумагу, свернутую рулоном.

— На-ко вот, прочти, что здесь прописано, — сказал он, подавая мне бумагу.

Я развернул свиток и увидел письмена старославянские, которые в Ворде помечены именем Острог и стал читать:

"Фрол сын Силов по прозвищу Варенец едет на Москву как княжеский выборщик".

Крючок подписи и печать синего цвета в виде треугольника с лучами и глазом посредине.

— Смотри-ко, — удивились мужики, — он и впрямь по-письменному читать умеет.

— Вы что, так вот себе сами и князей выбираете? — не меньше их удивился я.

— Это мы раньше когда-то князей себе выбирали, — сказал Фрол, — давно уж свидетелей тому в живых не осталось, так, в сказках всё рассказывают, а тут у нас беда вот такая приключилась. Князь-то наш по пьяному делу стал ударять. Как-то катались они на лодке по Москве-реке, так он приказал летописца своего в воду кинуть, как есть всего в одежде. Тот чуть было и не утоп. Ну, князинька и отправил его послом к папе Римскому, как бы извинился перед ним, а сам пить больше стал и управление княжеством-то и потерял. Но мужик-то он хитрый. Взял одного воя рядового и провёл его по всем приказам, чтобы по неделе поработал везде. Потом на Рождество собрал князь всех бояр думных да дьяков и объявляет им, что, мол, устал он княжить и на покой отправляется. А так как наследников мужеского пола у него нет, то княжество он оставляет на воя Владимира. Если кто не признает его князем, то тех он на кол и посадит. Пришлось признать. Вот княжил этот вой, княжил, а тут уж у княжеской дочки сынок стал подрастать, княжеский наследник по имени греческому Демократ, а по-нашенски — Димитрий, значит.

Долго княжил этот вой, стали называть его Владимиром Долгоруким, потому как всех супротивников своих по тюрьмам рассадил, а деваться-то некуда, нужно по закону о престолонаследии власть ту уступать. Вот он и уступил молодому княжичу, а сам стал у него первым боярином. Ездил по всем весям и сам правил, с медведями боролся и с тиграми привозными целовался, на телегах по плохим дорогам быстро ездил так, что у любого душу вытряхнет, а ему только в радость. Телега вдребезги, зато тележный мастер клеймо получал как самый лучший тележник.