Как и предполагалось, к моменту старта Ромингера распределилось тридцать девять мест — остальные двадцать сошли, как по учебнику. По большому счету, ему следовало обойти десятерых, чтобы отобраться во вторую попытку, но этого было мало — результат считался по сумме двух попыток, и, отставая от лидера на четыре секунды (а тридцатое место отставало именно на столько) во второй попытке, в точном соответствии с мнением пятьдесят девятого австрийца, ловить было бы уже нечего. Отто ставил себе цель не отстать от лидера (которым оказался, конечно же, Финель) более, чем на секунду. По разбитой трассе — трудная задача. Но с таким отставанием он еще сможет справиться потом, когда они с Жан-Марком поменяются местами — Отто получит старт на более свежей трассе. А к тридцатому номеру, которым окажется француз, трасса придет в несколько неудобную кондицию. Вторым неожиданно оказался Андреас Корф, третьим — Влчек, от которого такой прыти все же не ожидали. Пятый в рейтинге, но все же не третий. Арне Бурс пережал с риском и вылетел на той самой вилке в последней трети дистанции. Эйс отказался от старта, выпустив краткий пресс-релиз о необходимости поберечь спину перед выходом на Кандагар, который предстоял горнолыжникам через неделю. Отто сразу подозревал, что этим все кончится, и только дивился, зачем Оливеру понадобилось все это шоу с более ранним заявлением о намерении стартовать. Ну очевидно же все было, что трасса — не для человека с проблемами позвоночника.
Герхардт уехал вниз за два номера до старта Отто. Внизу нашел свою жену.
Корал и Рене сидели на трибуне швейцарской сборной. Регерс коротко кивнул подружке Ромингера, чмокнул жену в щечку и устроился рядом, быстро отпил горячего кофе из термо-кружки, которую ему подсунула Корал.
— Молодцом, — сказал он. — Если ничего не выкинет, должен неплохо пройти. Трасса держится лучше, чем я ожидал.
— Ну вот видишь, — сказала Корал, обращаясь к Рене. — У него все будет хорошо.
Утром Отто познакомил женщин и предложил им ждать его на стадионе вместе. Таким образом он снова страховал Рене от приставаний журналистов — Корал до своего замужества работала в пресс-центре австрийской сборной и отлично знала, как общаться с этой публикой. Это было разумным решением — для молодой девушки назойливое любопытство не отличающихся тактом репортеров было тягостным. Она могла сболтнуть чего не надо, ее могли расстроить или обидеть, в общем, Отто уже давно сделал вывод о нежелательности прямых контактов Рене с прессой и привык искать способы выводить ее из-под огня. Корал была отличной защитой.
Женщины сразу прониклись взаимной симпатией. Рене не походила на обычных телок, которых пользовал Отто, она была интеллигентна, скромна и очень обаятельна, а Корал, в отличие от своего грубияна муженька, была такая милая и обходительная. Она, как и Макс, с удовольствием давала Рене нужные объяснения, рассказывала про порядки на розыгрыше КМ и сплетничала про других спортсменов, их подружек и родственников. Среди молодняка-слаломистов женатых было еще совсем немного, разве что Эйс со своей красавицей-фигуристкой Таней (ее все воспринимали как жену, хотя расписаны они не были) и двадцатипятилетний швейцарец Франк Моретти, который женился летом. Он был истовым католиком, в отличие от большинства своих соперников, погрязших в самодостаточности и атеизме, и не верил в добрачные связи. Сейчас Моретти занимал восьмое место
Рене невольно подумала, вот был бы и Отто католиком и решил жениться на ней. Это было бы здорово! Но потом сообразила, что в этом случае они просто не сблизились вообще. Ведь он ее подцепил именно для секса, теперь она это отлично понимала. Как-то у нее незаметно изменилось восприятие — если бы она узнала именно тогда, в тот день 2 недели назад, что он просто снял ее, чтобы трахнуть, она пришла бы в ужас. Она-то думала, что он точно так же влюбился в нее, как и она в него. Теперь... наверное, она смирилась с тем, что любовь Отто получить очень непросто, если вообще возможно, и она согласна принять от него все, что он сочтет нужным ей даровать. Секс — значит, пусть будет секс.
А что потом?
— Ну все, — сказал Герхардт, отвлекая ее от грустных мыслей. — Пошел.
Рене, встрепенувшись, уставилась на монитор, передающий изображения с камер, стоящих вдоль трассы. Отто был на старте — сосредоточенный и максимально сконцентрированный, крупный план показал его красивое, серьезное лицо, чуть прищуренные внимательные глаза за дымчатым экраном очков. Приподнял палки, чтобы выставить их за стартовой планкой, постучал одна об другую — этот жест показал Рене, что он вполне спокоен, он умеет брать себя в руки, когда это жизненно важно, вот как сейчас.
Слаломная трасса короткая, всего 400 метров, Ромингера было видно не только на мониторе, но и вживую, вот он стартовал и помчался вниз, сбивая ударами защищенных гардами рук упругие шесты ворот. Он сразу же взял хороший ритм, и теперь двигался чисто, уверенно, изящно и красиво, как танцор, не делая ни единого лишнего движения, четко находя оптимальную траекторию с учетом расположения этих и следующих ворот и выбоин на снегу. Первый отрезок показал отставание всего в двенадцать сотых, и стадион ахнул. Рене закусила нижнюю губу, тиская перчатки.
— Недурно, но самое трудное впереди, — хмуро заметил Регерс.
Верхняя часть трассы не принесла ему особых затруднений. Он полагал, что отстает от Финеля максимум на четверть секунды или даже чуть обгоняет, и это было неплохо, но недостаточно. Впереди был контруклон, который за малейшую ошибку лишал любого шанса попасть не то что на пьедестал, но и в десятку. Его надо не просто проходить на остаточной инерционной скорости, но и пытаться добавлять, иначе потеряешь кучу времени, которое потом будет негде наверстать. Финишный крутяк выстроен таким образом, что приходится притормаживать на закрытых воротах, которых тут более чем достаточно. Скорость тут набрать недолго, но тогда будет невозможно вписаться в ворота: на этой ловушке сегодня уже срезалось несколько не самых слабых слаломистов.
Контруклон Отто сделал чисто, но на выходе на крутяк вдруг понял, что перехитрил сам себя. Чтобы не потерять время и нарастить свое преимущество, в котором он был уверен, он выложился на триста процентов, загнал себя как лошадь, будто по пути его ждала парочка запасных. Впереди полтрассы, силы еще ой как нужны, а их... нет, и взять неоткуда.
Он вымотался до предела. Мышцы ног и бедер горели, поясница ныла, очередной шест оказался сбит несколько криво и с оттяжкой хлестнул его по плечу, Отто не обратил внимание на боль. Сил нет, но они должны быть, должны найтись, он просто не может продуть! Он сам не понимал, как ухитряется, не теряя скорости и ритма, скользить между воротами к финишу... и еще и рисковать при этом на грани фола, перекрученный вираж уложил его бедром на трассу, но он удержался в последнюю сотую секунды, приняв траекторию, необходимую для правильного выхода на ту самую вилку, которая сегодня стоила финиша более чем десяти спортсменам.
— У-уу... ну все, спекся, — хмуро сказал Регерс. До этого на отрезке Отто шел с опережением графика Финеля в 0,07, и Рене была в эйфории. Вот он, ее великолепный, ее любимый Отто, который для нее может достать луну с неба, победить с шестидесятого номера, и вдруг... Она не поняла, с чего Герхардт взял, что Отто 'спекся' — он приближался к финишу, продолжая легко и четко скользить между флагами, только ритм немного изменился — разгон-торможение, разгон-торможение, чуть быстрее и ниже, чуть медленнее и стойка повыше. Но тут все мастера шли именно так.
— Почему спекся? — спросила она.
— Потому что силенки на исходе, — буркнул тренер. — Надо полагать, мальчик с утра пораньше разгрузил пару вагонов угля в твою честь, а?
— Ничего он не разгружал.
Рене не заметила, как Корал толкнула мужа локтем в бок.
— Вот, я же говорил...
Нет, он не мог проиграть. Просто не мог. Только вот на этот раз его возможности и его намерения немного расходились. Он отлично видел трассу, понимал, какую траекторию должен держать, но был не в состоянии держать ее — он был на трассе всего минуту, хотя в реале сегодня это вдруг оказалось труднее, чем выдержать двух с половиной минутный Лауберхорн. В прошлом году Отто взял там пятое место и ругал потом себя — он мог бы выложиться больше и сэкономить те несколько сотых, которых не хватило до медали. А победитель — разумеется, Эйс, — на финише просто не удержался на ногах, упал без сил, и потом просто еле встал на ноги, чтобы доковылять до трибуны победителей. Вот сейчас Отто был примерно в том же состоянии, только разница была в том, что до финиша было еще штук шесть ворот. Нет, это же совсем немного, я могу, я выдержу, я не такой слабак, как этот парень из Сьона, как его там... Самоуверенный тип, который свысока советовал 'беречь силы', заваливал гонку именно из-за отсутствия этих самых сил. Отчаянная попытка пойти ва-банк на четвертых от финиша (и одних из самых сложных технически) ворот — и проигрыш. Сил для сопротивления инерции уже не хватило, и на секунду Отто практически остановился. Падения не было, технической дисквалификации тоже, но он потерял кучу времени.
Финишировал он двенадцатым, отстав на две секунды против полутора планируемых, но в любом случае, это был выдающийся результат для стартовавшего под ? 60, и стадион приветствовал его овациями. Рене и Корал орали до хрипоты, он квалифицировался во вторую попытку, и это нельзя было назвать поражением, хотя Герхардт с отвращением фыркнул и пробормотал себе под нос что-то вроде 'Бык-осеменитель хренов'. Но его никто не слышал.
Отто подхватил лыжи и, пошатываясь, направился к трибунам. Финель, Корф и Влчек с интересном рассматривали неожиданно выскочившего в двадцатку аутсайдера, слушали овации зрителей и тоже выкрикивали какие-то приветствия. Рене разобрала только, как Финель крикнул:
— Неплохо сделано, салага!
Отто нашел ее взглядом, помахал рукой, устало улыбнулся. Она вскочила, чтобы идти к нему, но Герхардт удержал ее:
— Мы идем с тобой. Подожди.
Через минуту она нырнула в объятия своего любимого, который еще даже не успел избавиться от защитных щитков на плечах, предплечьях и на ногах. Неудобно, конечно, но она не могла ни одной лишней секунды провести, не прикасаясь к нему. Если им сейчас удастся где-нибудь уединиться...
— Привет, — прошептала она. — Это было здорово.
— Это было паршиво, — мрачно возразил Отто. Подошедший Регерс сказал зловещим тоном:
— Мне надо поговорить с тобой. Сейчас.
— Говори.
— Наедине.
Отто сдвинул на лоб очки и холодно сказал:
— Не трудись. Я прекрасно знаю, что ты хочешь сказать.
— А знаешь — так не распускай руки!
— Довольно, — отрезал Отто и отвернулся от него. — Пойдем отдохнем, малыш.
— Там можно отдохнуть, — Регерс указал на большую постройку за стадионом. — И никаких глупостей!
Отто и Рене смогли пробраться в комнаты для отдыха спортсменов, куда чужих (например, журналистов) уже не пропускали. Отто попросил, чтобы Рене пропустили к нему. Там можно было выпить чаю и кофе, перекусить и побалдеть на мягких диванах. Рене была немного разочарована, что он не придумал, где они могут побыть вдвоем, но ему предстояла вторая попытка, и сейчас важнее было отдохнуть. Отто свалился на диван, не снимая ботинок, откинул голову на валик и закрыл глаза, он выглядел совершенно вымотанным. Рене принесла ему кофе и пару горячих соленых кренделей.
— Поешь сама, — пробормотал он, не открывая глаз. — Я попозже.
Она села рядом с ним, он положил руку на ее бедро.
— Почему ты так рассердился на Герхардта?
— Я на него не сердился.
— Ага, меня там не было, и я не видела.
— Он прав, — Отто убрал руку. — Утром нам не надо было... честно говоря, понятия не имел.
— О чем ты говоришь?
Он ответил чуть слышно, так, что ей пришлось наклониться, чтобы разобрать его слова:
— Мы с тобой сто раз трахались перед тренировками, и ничего не было. А на этот раз было. Я реально вымотался к середине дистанции. Может, нервотрепка добавила. Наверное, они все правы про то, что силы надо беречь.
Рене уставилась на него круглыми, удивленными голубыми глазами:
— Ты из-за этого?..
— Расскажи мне ход гонки по отрезкам. Запомнила? Хотя я, наверное, и сам могу. Сначала я шел близко к Финелю. На контруклоне обогнал. Потом начал терять преимущество. А потом совсем завалил попытку. Правильно?
— Абсолютно.
— Вот. Правильно говорят, что хотя бы за 12 часов до старта надо силы беречь. Сегодня так и вышло. Сначала вроде все хорошо, потом делаешь сильный рывок, буквально из штанов выпрыгиваешь, должно открыться второе дыхание, а фиг. Все, предел, батарейки сели. Трое сбоку — ваших нет. Повезло, что в верхней части я сильно не ошибался и сделал себе некоторый запас. А то бы во вторую попытку не прошел.
— А когда она начнется?
— Через час.
— Ты успеешь отдохнуть?
— Вряд ли существенно. Ладно, малыш. Мне надо подумать. Сосредоточиться.
Рене посмотрела по сторонам — тут, кроме них, было еще несколько спортсменов, все сидели молча, женатый католик Моретти... что это он делает? Молится, что ли? Нет, не молится. Вон канадец Робертс тоже сидит с закрытыми глазами и как-то странно раскачивается — Рене осенило, это они просто мысленно восстанавливают трассу.
Отто не раскачивался — он продолжал молча лежать на диване с закрытыми глазами, может быть, уснул. Ну, тем лучше — раз ему надо отдохнуть, ничего нет лучше сна.
Трассу обработали ратраком и переустановили, и теперь на нее было просто приятно посмотреть, особенно потому что она была такая же хитровывернутая, как и первая. Во время просмотра Отто уже не был вынужден выслушивать мнения лузеров (особенно обидно, что ему говорили-то дело!) На этот раз он обменялся парой подколок с Андреасом Корфом и обсудил с Финелем одного из Россиньоловских сервисменов. Финель тоже катался в команде Россиньоль и знал того, которого умудрился заполучить Отто в ходе последних переговоров после супер-джи.
Восемнадцать участников не могли разбить трассу так, как пятьдесят девять, и к тому моменту, как Ромингер вышел на старт, снег был во вполне приемлемом виде. Собственно, сам Отто тоже был во вполне приличном состоянии. Он перехватил час сна, выпил кофе, обменялся парой поцелуев со своей именинницей, которая по-прежнему надеялась получить от него в подарок медаль — словом, отдохнул, освежил свою высочайшую мотивацию и теперь был готов к спортивным подвигам.
Из восемнадцати до финиша дошли одиннадцать — это было очень мало, особенно для второй попытки, в которую проходят лишь мастера экстра-класса. Но в действие вступила и другая специфика второй попытки — слишком многое на карте, а шансов немного, и приходится рисковать. Если не рискнешь — точно не выиграешь, и любой слаломист первым подпишется под тем, что 'кто не рискует, тот не пьет шампанского'. Те, кто сейчас стоял на трибуне победителей, на трассе хорошо рискнули и выбились вперед. Те же, чей риск оказался не так успешен, оказались отмечены в финишном протоколе буквами 'DNF'.
