Но китайские военно-морские усилия не могли продолжаться долго. Историки спорят, почему они были прекращены. По крайней мере, часть ответа ясна. Представители ученой элиты настолько ненавидели заморские авантюры и поддерживавшие их фракции, что, вернув себе власть, мандарины уничтожили почти все записи Чжэн Хэ, пытаясь стереть их из памяти. Более того, по мере возрождения монгольского могущества сухопутные границы Китая стали небезопасными. Китаю необходимо было отвернуться от моря и встретить новую угрозу лицом к лицу. Государство так и не возобновило морскую экспансию. Развитие торговли и китайской колонизации в Юго-Восточной Азии было оставлено на усмотрение купцов и мигрантов. Китай, империя, лучше всего подготовленная к морскому империализму, отказался от него. В результате более мелкие державы, в том числе европейские, смогли использовать возможности на морях, которые оставила свободными китайская держава. Стало возможным объединить острова Рюкю, превратив его в процветающий государство, которое вели торговлю с Китаем, Японией с Юго-Восточной Азией. Сё Син правил островами с 1477 г. Он разоружил военачальников, отправил чиновников в Китай для обучения конфуцианским принципам и установил внутренний мир.

Во многих отношениях отказ от участия в дорогостоящих авантюрах вдали от дома был заслугой китайских чиновников. У большинства держав, которые предпринимали подобные экспедиции и пытались навязать свое господство отдаленным странам, были причины сожалеть об этом. Как мы видели, конфуцианские ценности уделяли приоритетное внимание надлежащему управлению внутри страны. "Варвары" подчинились бы китайскому правлению, если бы увидели его преимущества. Попытки победить или уговорить их подчиниться были пустой тратой ресурсов. Укрепив свою сухопутную империю и воздерживаясь от морского империализма, правители Китая обеспечили долговечность своего государства. Все морские империи, созданные в мире за последние пятьсот лет, рухнули. Китай все еще существует.

Дневник Чоэ Пу отражает успехи и недостатки "мягкой силы" китайских конфуцианцев, как ее назвала бы современная политическая теория. Чоэ Пу знал о подобной борьбе и взаимных предрассудках между конфуцианцами и их буддийскими соперниками в Корее. Он был настолько ревностным конфуцианцем и так уважительно относился к обрядам поминовения усопших, что отказывался снять траур, даже когда это могло спасти ему жизнь, например, когда его товарищи опасались резни — либо от рук разбойников, которых не испугал вид официальной формы Чоэ Пу, либо от рук китайских крестьян, принявших корейцев за японских пиратов. Он отказался молиться в речном храме, что посчитал суеверием, несмотря на целесообразность соблюдения местных обычаев. Его презрение к буддизму было оскорбительным. Он обличал тщетность молитв монахов и радовался известиям о секуляризации монастырей, потому что "упраздненные храмы становятся жилищами людей, разрушенные статуи Будды — сосудами, а головы, некогда наголо бритые, теперь покрыты волосами и пополняют ряды армии"21.

Он говорил со своими китайскими хозяевами в выражениях, которые были рассчитаны на то, чтобы польстить, но которые также отражали два давних предубеждения корейской элиты: готовность проявить почтение к Китаю и стремление подражать китайцам. "На небесах, — признался он, — нет двух солнц. Как же под одним небом могут быть два императора? Единственная цель моего короля — преданно служить вашей стране 22... Хотя моя Корея находится за морем, ее одежда и культура подобны китайским, ее нельзя считать чужой страной. Это особенно актуально сейчас, после объединения Великой династии Мин... под одной крышей. Все живущие под небесами — мои братья; как можно подвергать людей дискриминации из-за расстояния? Это особенно верно в отношении моей страны, которая с уважением служит небесному двору и в обязательном порядке платит дань. Император, со своей стороны, относится к нам пунктуально и проявляет к нам благожелательность. Он создает совершенное чувство защищенности"23.

Чоэ Пу научился делать водяное колесо, которое увидел в Китае, потому что "оно пригодится корейцам во все времена". Но когда допрашивавшие его китайские чиновники начали выспрашивать у него сведения военного характера, он отвечал уклончиво. Когда они спросили о расстоянии до Кореи, он назвал преувеличенную цифру. Когда официальные лица спросили его, как Корее удавалось отразить предыдущие попытки завоевания со стороны Китая, он также уклонился от ответа и подчеркнул силу своей страны 24.

В его время Корея переживала конфуцианское возрождение, параллельное с Китаем, только более хрупкое. После периода зависимости короля от буддийских советников и щедрого покровительства буддийским храмам во время предыдущего правления, повелитель Чоэ, король Сончжон, взошедший на трон в 1470 г., возродил конфуцианство, во многом так же, как это сделал император Хунси в Китае. Тем не менее, когда китайские сановники посещали Корею, она казалась им экзотической и варварской страной, поражающей скорее своими отличиями от Китая, чем сходством, которую корейцы стремятся создать. В 1487 г. в Корею прибыл посол от двора нового императора Китая. "Министры, — писал он в своем отчете, — носят шпильки для волос и стоят, словно ибисы, в ожидании чего-то, в то время как старые и молодые собираются на холмах, чтобы наблюдать... Каменные львы греются в лучах солнца, поднимающегося из моря. Они находятся перед воротами Кванхва, на востоке и западе, высокие, как башни, и прекрасно вырезанные"25. Он наблюдал за акробатами в масках львов и слонов в зале для аудиенций во дворце, выкрашенном в красный цвет, с окнами из зеленого стекла 26. Его поразил уровень гостеприимства во время трапезы: пять слоев хлеба с медом, медовые и мучные лепешки, сложенные стопкой в фут высотой, рисовый суп, маринованные приправы, соевый соус, рисовое вино, по аромату и вкусу превосходящее китайское просяное вино, говядина, баранина, свинина, грецкие орехи, финики, бараньи сосиски, рыба и корни лотоса для придания свежести дыханию 27.

Он прочитал корейцам лекцию о конфуцианстве, которая, как можно предположить, вызвала раздражение у его хозяев: "Мы провозглашаем церемонии Книги Весны и Осени, в которой говорится: "Различные государства должны в первую очередь заботиться о нравственности отдельного человека""28. В конечном счете, лекция должна была принести мало толку. Чон Джик, министр, который ввел в действие политику возрождения церемоний в Корее, умер в 1492 г. После смерти короля в 1494 г. его преемник изменил политику, обезглавил эксгумированное тело Чон Джика, а также подверг бичеванию и сослал других ведущих конфуцианцев, в том числе Чоэ Пу.

Япония — еще одна страна, с которой Колумб надеялся установить торговые отношения, — была не в том состоянии, чтобы проявлять инициативу в налаживании контактов с остальным миром. Чоэ Пу, который так восхищался Китаем, испытывал крайне мало уважения к Японии. Богатства Японии, по его мнению, показались бы корейцу "льдом для летнего жука"29. Но проблемы страны в основном были не экономическими. Урожай японского риса можно было собирать два или три раза в год. В Китай экспортировалось большое количество меди, мечей, серы и сапанового дерева. По причинам, которые никто так и не смог полностью объяснить, в Японии находились в обращении китайские монеты, отчеканенные из японской меди. Размер и расположение городов, сосредоточенных, как обычно в японской истории, в густонаселенных районах южного Хонсю и северного Кюсю, свидетельствуют о том, что уровень сельскохозяйственного производства был высоким, а системы торговли и коммуникаций позволяли эффективно распределять большие объемы продовольствия. По общему мнению, до того, как в конце 1460-х гг. вспыхнула разрушительная гражданская война, в Киото проживало 200 000 человек. В Тэннодзи в провинции Кавати и Хакате на севере Кюсю проживало более 30 000 человек. Более чем в двадцати других городах население составляло более 10 000.

Проблемы Японии носили политический характер. Хотя японские государственные деятели рассматривали Китай как образец для подражания, на практике управление страной осуществлялось совсем по-другому. Император был сакральной, живущей в уединении фигурой, избавленной от вульгарной политики потомственными наместниками, известными как сёгуны. Контроль над Киото обеспечивал правительству сёгунов баснословные доходы. Они могли позволить себе пренебрегать остальной частью страны. Власть в провинциях была делегирована или узурпирована местными военачальниками в качестве платы за мир. Но мир в руках касты воинов всегда непрочен. Пытаясь забыть "страдания этого мира", поэт Синкей описал их последствия: "Даже внутри самых могущественных кланов вспыхивали эгоистичные ссоры между господами и вассалами, а также среди воинов, в которых участвовало множество людей различного положения. И хотя они сражались день и ночь, противопоставляя свою мощь друг другу на разных территориях, нигде исход военных действий не был решающим"30.

В то время как распри аристократии перерастали в насилие, представители военного сословия, известные как самураи, объединились с крестьянами, которых угнетали своими вымогательствами нуждавшиеся в деньгах военачальники. Вместе они сформировали независимые лиги самообороны, которые переросли в восстание. По словам поэта-жреца Иккю, который был пропагандистом сёгуната, они были "демонами с красными лицами и кипящей в жилах кровью, ...превратившими весь город в разбойничий притон и наводящими страх на людей, поскольку они бесконечно занимались грабежами в поисках сокровищ. И вот случилось так, что люди устали, столица превратилась в руины, а от бесчисленных обычаев цивилизованных людей ничего не осталось"31.

С конца 1430-х гг. восточные провинции были охвачены бесконечными войнами: "По мере того, как месяцы превращались в годы, мириады людей гибли, их тела были разрублены мечами, когда люди в своем безумии нападали друг на друга, и тем не менее борьба не прекращалась". Попытки сёгуна-реформатора восстановить центральную власть закончились его убийством в 1441 г. Последовали пятнадцать лет междуцарствия, в течение которого его преемники были несовершеннолетними. Когда сёгун Ёсимаса достиг зрелости, он сделал все возможное, чтобы вернуть себе власть. В 1482 г., после провала всех своих усилий, он писал, что даймё, или военачальники, "поступают так, как им заблагорассудится, и не подчиняются приказам. Это означает, что никакого правительства фактически не существует"32.

Тем временем в 1461 г. разразилась засуха, "когда на полях по всей стране не выросло ни одного пучка травы. Покинув столицу и деревни, тысячи голодающих людей всякого звания бродили по обочинам дорог, прося милостыню, или просто сидели там, пока не падали без сил и не умирали. Невозможно сказать, сколько мириадов людей погибло всего за один день. На моих глазах мир превратился в ад, населенный голодными призраками"33.

В 1467 г. два самых могущественных военачальника вступили в схватку, якобы из-за наследования престола сёгуната, и были вынуждены бежать, когда их армии опустошили столицу. "Все, от знати до простолюдинов, были ввергнуты в полное смятение и рассеялись во все стороны, их бегство было быстрее, чем полет лепестков цветов в бурю, красных листьев под иссушающим дерево ветром. Столица превратилась в настоящий ад". Поэт Итидзё Канэёси бежал от опустошения, настолько полного, что "лишь слои облаков покрывают его руины", в то время как бандиты разбросали содержимое его библиотеки — "жилища сотен книжных червей... чьи знания передавались из поколения в поколение на протяжении более десяти поколений"34. Следующие десять лет были самыми разрушительными за всю долгую историю гражданских войн Японии.

"Как это ужасно, — писал поэт Синкей, — родиться в последние дни столь совершенно выродившегося века". Эти бедствия, по его мнению, "предвещали гибель мира"35. Моралисты приписывали их безразличию и потаканию своим желаниям правящих классов, или отчужденному образу жизни сёгуна, или предполагаемому влиянию женщин при его дворе, или продажности министров.

Однако войны, хотя они деформируют мораль и разрушают жизни, могут стать стимулом для развития искусства. Наступал период Возрождения 36, когда художники и поэты оглядывались на полтысячелетия назад в поисках образцов для подражания и, возможно, в поисках спасения. В разгар войны бойцы соревновались в написании китайских стихов. Сёгун Ёсимаса развлекался, пока Япония горела. Его характер ставил в тупик каждого историка, который пытался беспристрастно разобраться в нем. Он относился к событиям своего времени так, как будто они его совершенно не касались. В первые годы войны его собственные стихи выражали оптимизм, граничащий с беззаботностью:

Хотя надежда была тщетной,

Я все же верю, что каким-то образом

Мир будет восстановлен.

Хотя все так запутано,

Я не отчаиваюсь в этом мире 37.

За этим последовал пессимизм, доходящий до отчаяния, но глубоко окрашенный эгоизмом.

"Какой печальный это мир!"

Все говорят одно и то же, но

Я единственный,

Кто не в силах совладать с собой,

И чье горе продолжает расти 38.

Его жизнь кажется чередой уверток. Он обладал впечатляющим набором достоинств: при выборе художников он проявлял безошибочную рассудительность. При организации поэтических конкурсов он проявлял неистощимую изобретательность. При выявлении проблем правительства он проявлял значительную проницательность. Но он отстранялся от всех неприятных дел: обуздания алчности своей жены, пресечения мотовства своего сына, наказания самонадеянных военачальников. Он просто игнорировал войны, разгоравшиеся вокруг него, сначала замкнувшись в круге артистического взаимного восхищения в столице, затем полностью сложив с себя правительственные обязанности в своем загородном уединении, прежде чем сделать последний шаг: принять посвящение в сан дзэнского монаха.

Его расточительность, вероятно, способствовала распаду государства за счет повышения налогов, обнищания крестьян и оставления центрального правительства без армии. Но, по крайней мере, к его чести можно сказать, что большая часть его расходов приходилась на искусство. Находясь у власти, он был заядлым любителем строительства и ремонта дворцов. Когда он отошел от общественной жизни, его вилла на склоне холма стала похожа на загородное убежище Медичи — центр, где художники и литераторы собирались, чтобы ставить пьесы, сочинять стихи, практиковать чайную церемонию, смешивать духи, заниматься живописью и беседовать. Иногда военачальники брали паузу от междоусобиц или государственного строительства за свой счет в близлежащих провинциях, чтобы присоединиться к вечеринкам. Ёсимаса построил на своей территории павильон, предположительно покрытый серебряной фольгой, украшенный "редкими растениями и необычными камнями"39, строительство которого началось в 1482 г. и завершилось через три года после его смерти, в 1493 г. Чтобы покрыть расходы, правительство реквизировало рабочую силу у тающего числа лояльных землевладельцев в провинциях. Уйдя на покой, Ёсимаса увеличил свой доход, самостоятельно занимаясь торговлей, экспортируя лошадей, мечи, серу, ширмы и веера в Китай и получая взамен деньги и книги 40. Это показывает, что жизнь купца не была унижением даже для бывшего сёгуна, и что внутренние распри не мешали торговле.