Недостаточный успех языковой украинизации городов, особенно среди этнических русских или в значительной степени обрусевшего рабочего класса, очень волновал Александра Шумского, бывшего члена фракции боротьбистов в Украинской коммунистической партии. Шумский стал наркомом просвещения Украины в начале 1920-х годов. В 1925 году, через несколько месяцев после того, как Сталин назначил Лазаря Кагановича первым секретарем ЦК Компартии Украины, Шумский обратился к Сталину с просьбой начать украинизацию рабочего класса и сменить Кагановича на Власа Чубаря, этнического украинца, в то время возглавлявшего правительство республики. Шумского совершенно не устраивал темп кампании украинизации, он настаивал, чтобы Каганович расширил ее не только на партийный и правительственный аппараты, но и на рабочий класс. Шумский был в ужасе от того, что внушало оптимизм Василию Шульгину: вывески в Киеве были на украинском, многие газеты выходили на украинском — но почти все население говорило по-русски!
Свои взгляды на прогресс украинизации Сталин изложил в письме к Политбюро Компартии Украины в апреле 1926 года. Это был прямой ответ Кагановичу, который жаловался на Шумского и его критику декретной украинизации. Сталин поддержал Кагановича в противостоянии с Шумским и сохранил его на посту руководителя Компартии Украины. Шумский, по словам Сталина, был виноват в двух главных ошибках. Он не отличал украинизацию партии и государственного аппарата от украинизации рабочего класса. Первая, утверждал Сталин, должна была идти по плану, а вторую надлежало остановить. “Нельзя заставить русские рабочие массы отказаться от русского языка и русской культуры”3, — писал он. А вторая ошибка — это отказ признать, что при слабости местных коммунистических кадров украинизация, управляемая интеллигенцией, могла принять “характер борьбы за отчужденность украинской культуры и украинской общественности от культуры и общественности общесоветской, характер борьбы… против русской культуры и ее высшего достижения — против ленинизма”4.
Целью сталинского письма было не атаковать украинизацию вообще, но указать на то, какая украинизация нужна партии. Партия должна была проводить политику внутри аппарата, но избегать отчуждения от рабочего класса. Не менее важно было осуществлять украинизацию так, чтобы не оттолкнуть украинское общество от России. Исполнить эти задачи предстояло доверенным большевистским кадрам во главе с Кагановичем, верным помощником Сталина, которому было поручено ускорить культурную украинизацию в духе высказанных Сталиным директив. В мае 1926 года ЦК Компартии Украины принял ряд новых указов, Каганович взял на себя личную ответственность за успех украинизации. Мятежного Александра Шумского на посту наркома образования в 1927 году сменил Николай Скрипник, старый большевик, с рвением и твердостью взявшийся за дело украинизации.
В декретах партии это выглядело так. Политика шла по двум направлениям: привлечение местных кадров и языковая украинизация существующего аппарата. Первая тенденция отразилась в том, что в партийных рядах возросла доля этнических украинцев. С 1925 по 1927 год они обрели в партии большинство: их доля увеличилась с 37 до 52 %, доля этнических русских снизилась до 30 %, а доля евреев, второго по величине меньшинства на Украине, осталась практически на прежнем уровне, сократившись с 20 до 18 %. Языковую украинизацию аппарата возглавил сам Каганович, в 1927 году выступивший в ЦК с докладом на украинском языке.
Доля газет на украинском языке выросла с 40 % в 1925 году до более чем 60 % в 1927-м; выпуск книг на украинском языке возрос с 40 до 54 %. На функционеров в партии и правительстве давили все сильнее, заставляя учить украинский, — тем, кто не смог им овладеть, Каганович угрожал увольнением: из-за новой линии партии свыше 250 сотрудников лишились работы. Культурная украинизация показала самые впечатляющие успехи в сфере образования, где к концу 1920-х годов почти 98 % этнически украинских школьников обучались на украинском. Кампания коснулась и университетского образования: доля лекций на украинском увеличилась с 33 % в 1927 году до 58 % в 1929 году.
В другой важной сфере — повседневном общении — политика украинизации достигла немногого. Сторонники украинизации слабо влияли на рабочий класс, и города остались русскоязычными — в большинстве своем, а то и полностью. Крестьяне-украинцы, покидавшие свои деревни ради работы в городах, постепенно начинали говорить по-русски. Негодовали на политику украинизации и уже обрусевшие украинцы, а также этнические меньшинства, составлявшие значительную часть населения Украины. Василий Шульгин, вероятно, не заметил бы особой разницы, если бы ему удалось пройтись по киевским улицам в 1928 году — в последний год правления Кагановича на Украине и масштабной борьбы партии за украинизацию.
Политика коренизации по-разному проявлялась в советских республиках: развитие культур в Российской империи шло неравномерно, а кроме того, различалась и степень мобилизации элит и широкой общественности в поддержку самой политики. Если в таких республиках, как Украина, центральным органам власти приходилось вносить в политику изменения и считаться с возрастающими требованиями сторонников местной культуры и политической автономии, то в других местах коренизация просто означала навязывание культурной политики “сверху”. Москва создавала новые территориальные единицы по этническому принципу, содействовала просвещению элит коренных народов на языках, для которых еще только предстояло создать письменность, и развивала литературу, которой еще не было. Особенно это касалось этнических групп Крайнего Севера, а также некоторых народностей Северного Кавказа и Центральной Азии. На западных окраинах бывшей империи от усилий Москвы по созданию нации больше всего выиграли белорусы — неотъемлемая часть триединого русского народа имперской эпохи.
В декабре 1918 года, получив контроль над большей частью Белоруссии после отступления германской армии, большевики провозгласили создание Коммунистической партии Белоруссии и Социалистической Советской Республики Белоруссия. Республика потеряла более половины территории, отошедшей к Польше по Рижскому мирному договору (1921 год), подписанному представителями РСФСР от имени “урезанной” Белоруссии. Белорусское государство представляло собой узкую полосу земли вокруг Минска, но оно было нужно Москве, чтобы противостоять попыткам поляков, особенно сторонников Юзефа Пилсудского, главы нового польского государства, создать на Украине и в Белоруссии свои протектораты. Чтобы обыграть поляков, Советам пришлось признать существование отдельной белорусской нации и привлечь к ней внимание: и советское руководство, в частности Сталин, было готово пойти на это, несмотря на протесты своих же кадров на местах, веривших в один большой общерусский народ, по крайней мере когда речь шла о Белоруссии.
За несколько дней до подписания Рижского мирного договора завершился X съезд РКП (б). На нем Сталин постарался утихомирить тех партийных чиновников, которые сомневались в существовании белорусской нации. Генсек ссылался на украинский пример и законы истории:
Здесь я имею записку о том, что мы, коммунисты, будто бы насаждаем белорусскую национальность искусственно. Это неверно, потому что существует белорусская национальность, у которой имеется свой язык, отличный от русского, ввиду чего поднять культуру белорусского народа можно лишь на родном его языке. Такие же речи раздавались лет пять тому назад об Украине, об украинской национальности. А недавно еще говорилось, что украинская республика и украинская национальность — выдумка немцев. Между тем ясно, что украинская национальность существует и развитие ее культуры составляет обязанность коммунистов. Нельзя идти против истории5.
Власти определили белорусскую нацию на основе исследований этнографов и лингвистов и составленных ими карт, в частности — этнографической карты Ефима Карского, впервые опубликованной в 1917 году. Согласно этой карте, белорусы в пределах советских границ населяли не только Минскую область, вошедшую в Советскую Белоруссию, но и районы Могилева, Витебска, Гомеля и Смоленска, ныне входившие в состав Российской Федерации. Карта Карского помогла советским нациестроителям определить новые границы Советской Белоруссии, которые, по мнению Москвы, требовалось расширить, чтобы заставить поляков отнестись к ним серьезно. Первые два региона были переданы Белорусской республике в 1924 году, таким образом население республики выросло с 1,5 миллиона человек до 3,5 миллиона. Гомельская область добавилась в 1926 году, однако Смоленск, входивший в состав Московского государства с 1654 года, остался в России.
Во многих случаях передача территорий совершалась не только без ведома местного населения, но даже против его воли. Многие жители на востоке Белоруссии связывали себя с Россией и русской идентичностью, следуя традиции антипольского проекта по созданию единой имперской нации. Руководство Витебского губ кома РКП (б) докладывало в Москву:
… Население Витебской губ. утратило бытовые белорусские черты, и белорусский язык не знаком большинству населения губернии, за исключением одиночек-стариков; таким образом, присоединение губернии к Белоруссии, неизбежно требующее проведения политики в сторону белорусификации, поведет к болезненной ломке в крестьянском населении, которое к вопросу о присоединении относится отрицательно6.
Если же говорить о внешнеполитических расчетах Москвы, то советско-белорусский проект никогда не был чисто оборонительным. В нем был сильный наступательный компонент — и касался он белорусских земель, вошедших в состав Польши по Рижскому договору. Как и в случае с Советской Украиной, большевики хотели представить Советскую Беларусь как маяк национального возрождения, чтобы привлечь белорусов с польской стороны границы. Политику белорусизации впервые внесли в партийную повестку дня в начале 1921 года, за несколько месяцев до подписания Рижского договора. В январе того же года группа из 32 белорусских коммунистов опубликовала призыв объединить белорусские земли в одно социалистическое государство и требовала всесторонней белорусизации образовательной и культурной жизни республики. На тот момент официальными языками республики были объявлены белорусский, русский, польский и идиш. Белорусский получил приоритет как язык самой большой в республике национальности, узаконившей создание и существование советского белорусского государства.
XII съезд РКП (б), прошедший в апреле 1923 года, усилил культурную белорусизацию, объявив коренизацию официальной политикой партии. Ключевой фигурой в кампании белорусизации был Всеволод Игнатовский, бывший член Белорусской партии социалистов-революционеров. Он вступил в партию большевиков в 1919 году, в 1920-м стал народным комиссаром просвещения Советской Белоруссии, с 1924 по 1926 год возглавлял отдел пропаганды в ЦК Компартии Белоруссии, а с 1928 года занимал пост президента Академии наук Белорусской ССР. Карьера Игнатовского до большевизма почти не отличалась от карьеры его украинского коллеги Александра Шумского, который также принадлежал к левому крылу партии эсеров и был одним из ведущих национал-коммунистов.
Белорусизация, продвигаемая Игнатовским и его союзниками среди белорусских национал-коммунистов, была похожа на украинизацию в соседней республике. И там, и там в институты нового режима привлекались местные кадры более успешно, чем происходило культурное “обращение” русскоязычного городского населения. С 1922 по 1927 год число этнических белорусов в Компартии Белоруссии увеличилось более чем в три раза. В значительной мере на белорусский и другие местные языки переходила официальная пропаганда. В 1927 году на белорусском начала выходить главная газета местных большевиков. Но белорусский язык и культура не стали главенствующими в печати: из девяти газет, издаваемых в то время в республике, четыре выпускались на русском, три — на белорусском и по одной на польском и идиш.
Сторонники коренизации и языковой белорусизации столкнулись с серьезными трудностями при осуществлении своих планов. Они касались не только рабочего класса и госаппарата, но и системы образования. Проблема была в том, что в городах было мало белорусов и людей, говоривших на белорусском языке. В 1922 году в белорусских университетах 60 % от всех студентов составляли евреи, а белорусы — только 31 %. Партийные чиновники решили улучшить языковую статистику, исключив студентов, не знавших белорусский язык, и увеличили число этнических белорусов среди студентов примерно до 60 %. Эта позитивная дискриминация белорусов означала негативную дискриминацию евреев, составлявших от 40 до 60 % городского населения Белоруссии и соответственно представленных в системе высшего образования. Насаждение белорусского языка вкупе с энергичной поддержкой студентов-белорусов, в большинстве своем приехавших из сельской местности, вызывали негативное отношение горожан, значительная часть которых изначально сомневалась в белорусском проекте.
В 1920-е годы, как и в эпоху революции, национальная политика правительства на западных окраинах бывшей империи определялась в основном как ответ на угрозу, исходящую от поляков. Но было и существенное отличие: если до 1917 года местное население мобилизовали против этой угрозы под знаменем русского имперского национализма, то теперь мобилизующей силой были силы украинского и белорусского национализма. Стратегии центральных властей предстояло сделать новый виток в конце 1920-х — начале 1930-х годов, когда местный национализм был отодвинут и частично заменен вариантом уже не имперского, а великорусского национализма.
В декабре 1925 года в одной из бесед с советскими противниками коренизации Василий Шульгин предложил общественно приемлемый и эффективный способ противодействовать этой политике. Шульгин позже вспоминал:
Я говорил о том, что на пути к интернационалу лежит деление на мелкие народности. Что чем большее количество людей и чем большая территория занята одним языком, тем легче переход к интернационализму. Что хотя временно партия согласилась на образование самостоятельных республик, в которой каждой предоставляется говорить своим языком, но это вовсе не есть идеальное положение, и что поэтому каждый истинный коммунист должен стараться восстановить бытовое господство русского языка, как главнейшего на всем пространстве СССР7.
Эту позицию в той или иной мере поддерживали многие партийные чиновники, выступавшие против коренизации. Национальный вопрос набирал вес во внутрипартийной борьбе, когда Григорий Зиновьев, лидер левой оппозиции, выступил против Сталина и его сторонников, обвинив их в том, что те слишком увлеклись украинизацией. Под покровительством Сталина коренизация в целом и украинизация в частности продолжались прежним темпом. Ни в 1925-м, ни в 1926 году политика не менялась. Не было и переоценки опасности великодержавного шовинизма по сравнению с местным национализмом — первый так и считался главной угрозой. Но спустя несколько лет политика начала меняться — все больше в соответствии с линией Зиновьева, критиковавшего коренизацию, чем Сталина, защищавшего ее. По иронии судьбы, изменения начались, как только Сталин устранил Зиновьева как политического соперника. Осенью 1927 года Зиновьев был исключен из партии одновременно с Троцким, Каменевым и их сторонниками по обвинению в антипартийной деятельности. В 1928 году Кагановича отозвали с Украины. Сталин счел, что благодаря усилиям Кагановича украинизация уже достигла своей цели.
