— Да. Но перемены все равно есть, если бы только мы могли их заметить.
Камера повернулась вверх, в сторону от астероида, и экран заполнился черным небом. Сначала Эмма увидела только темноту, которая ничем не улучшалась. Но затем она различила едва различимый узор: угольно-серый на черном, почти неразличимый для нее, узор из аккуратных треугольников, покрывающий экран.
Когда она моргнула, то потеряла его из виду. Но затем снова различила узор. Внезапно изображение расплылось, наклонилось и поплыло по экрану.
Теперь треугольники стали розовато-белыми, очень размытыми, но правильными, сетка размытых цветов заполнила пространство.
— "Светлячок" использует ложные цвета, — сказал Корнелиус.
Узор рывками скользил по экрану, когда удаленный "светлячок" поворачивал камеру. И за сеткой Эмма увидела зеленоватую поверхность, плавно изогнутую, как будто в сетке что-то было.
— Это, должно быть, разрезает вселенную пополам, — сказала Эмма.
Большая часть изображения проплыла по экрану, расплываясь, поскольку скорость камеры превышала возможности программного обеспечения по обработке изображения.
— Это похоже на гигантский геодезический купол, — сказал Мейленфант.
Корнелиус сказал: — Думаю, это купол. Или, скорее, сфера. Сотни тысяч световых лет в поперечнике. Сеть. И там, ниже по течению, есть только одна вещь, которую стоит собрать. — Он указал на сложную, неоднородную завесу зеленоватого света, видимую сквозь просветы в куполе. — Взгляните. Наверное, мы видим там горизонты событий черных дыр. Гигантские дыры, масса которых превышает массу сверхскоплений галактик. Они вращаются вокруг друг друга, их горизонты событий искажаются. Похоже, эти дыры были собраны там намеренно. Они сливаются, образуя иерархию все более и более массивных черных дыр. Полагаю, что к этому моменту те, кто находится ниже по течению, уже могут управлять слиянием черных дыр без значительных потерь энергии.
— Как, черт возьми, можно сдвинуть черную дыру с места? Привязать буксировочный трос?
Корнелиус пожал плечами. — Не знаю. Возможно, используя излучение Хокинга в качестве реактивной тяги. Детали не так важны. Купол или сфера, похоже, служит коллектором энергии. Как сфера Дайсона. Все, что еще живо, должно обитать на этих опорах, питаясь остатками свободной энергии — медленным излучением Хокинга от черных дыр. Но это чертовски тонкий ручеек. — Он взглянул на свой экран. — Мы можем предположить, какие стратегии выживания они используют. Возможно, они экономят скудные ресурсы, погружаясь в длительные периоды бездействия: впадают в спячку, замедляют вычислительные процессы, растягивают час бодрствования на миллион лет...
Возможно, — подумала Эмма. — А может быть, они и сейчас постоянно находятся в сознании, даже в этой разрушающейся Вселенной. Запертые в своей клетке из черной дыры, неспособные двигаться, они заперты, как Иуда в самом нижнем круге ада.
Корнелиус сказал: — Вам может показаться странным, как много мы можем предсказать о том, что произойдет в столь отдаленном будущем. Но те, кто живет в нисходящем потоке, скованы физическими законами. И мы знаем, что им придется распоряжаться ресурсами черных дыр. Сверхскопления черных дыр — самые крупные из когда-либо существовавших в природе, их масса может достигать ста тысяч триллионов масс Солнца. Но даже они испаряются.
Поэтому им приходится использовать черные дыры. Если соединить две дыры, получится более массивная дыра.
— В ней будет прохладнее, — кивнул Мейленфант. — Она будет испаряться медленнее. Так вы сможете продлить срок ее службы.
— Они, вероятно, заделывают дыры в иерархиях по всей доступной вселенной. Это место, каким бы огромным оно ни было, может быть всего лишь ступенькой на лестнице.
Технические детали сложны. Вы должны соединять дыры достаточно быстро, чтобы они не испарились до того, как вы их соберете. С другой стороны, это не должно происходить так быстро, чтобы образовалась такая огромная дыра, которая испаряется слишком медленно и вам не хватает полезной энергии... Поразительно, — выдохнул Корнелиус, вглядываясь в тусклые, призрачные изображения. — Подумать только, что разум теперь охватил вселенную, что будущая эволюция Вселенной на самом деле зависит от сознательного выбора, сделанного нашими потомками.
Сотрудничество, — подумала Эмма, — охватывающее вселенную, проекты, рассчитанные на миллионы, даже миллиарды лет. Кем бы ни стали эти люди, — подумала она, — они не люди.
— О, Господи. Посмотрите на это.
Эмма повернулась обратно к экрану, на который смотрел Мейленфант.
На обширном круговом участке геодезическая сеть была нарушена. Это выглядело так, как будто какой-то огромный кулак пробил ее изнутри, вырывая и выворачивая стойки. Концы поврежденных стоек светились немного ярче, чем остальная часть сети; возможно, там проводились какие-то ремонтные работы.
А за поврежденной сетью она могла видеть горизонты событий гигантских сливающихся черных дыр, каждая из которых, возможно, имеет массу сверхскопления галактик или даже больше, — горизонты были искажены, на их холодных поверхностях виднелись огромные застывшие волны длиной в несколько световых лет.
— Что вы об этом думаете? — спросила Эмма. — Какая-то поломка?
— Или война, — добавил Мейленфант.
— Война? Здесь, так далеко вниз по течению? Это безумие.
— Может, и нет, — сказал Корнелиус. — На этих людях лежит ответственность за все будущее. Они распоряжаются последними энергетическими ресурсами Вселенной. Ответственность порождает напряженность, разногласия. Конфликты.
Мейленфант сказал: — Мы зашли так далеко, чтобы увидеть это. Как уныло.
— Нет, — раздраженно сказал Корнелиус. — Мы понятия не имеем, какой разум обитает в этих гигантских сооружениях. Возможно, их сознание находится на гораздо более высоком уровне, чем наше. Их мотивы, вероятно, настолько далеки от наших, что мы даже не можем их себе представить...
— Может быть, — проворчал Мейленфант. — Но я всего лишь жалкий Homo sapiens. И если бы я жил в том куполе, то хотел бы выжить, каким бы огромным ни был мой мозг. И мне кажется, что они чертовски плохо справляются со своей задачей.
Эмма неохотно спросила: — Как далеко мы продвинулись?
Корнелиус снова уставился на свои экраны. — Даже электронные системы уже не справляются с этим.
— Предположим, мы совершили еще один скачок в масштабе, примерно таком же, как в прошлый раз. То есть переместились примерно на десять в сотой степени лет дальше. Что это значит? — Он потер лоб. — Для тех, кто живет ниже по течению, первые дни их империи — когда коэффициент увеличения составлял сто или десять тысяч, а черные дыры среднего размера еще могли существовать, — были расцветом Вселенной. Что касается нас, то мы — мелочь, затерявшаяся где-то в глубинах послесвечения Большого Взрыва.
Мейленфант, однажды я спросил вас, понимаете ли вы, действительно ли понимаете, что значит довести ваш проект по колонизации внеземных территорий до логического завершения: бросить вызов вечности. Вот что это значит, Мейленфант. Именно это.
И огромная ответственность. Мы должны распространиться по всей Вселенной, чтобы потомки людей, живущие далеко внизу по течению, тоже получили такую возможность и смогли пережить зиму как можно дольше. Потому что это последнее прибежище.
— Но этот процесс бесконечен. — Мейленфант нахмурился. — Эта стратегия открывает перспективу вечной жизни... не так ли?
— Нет, — печально ответил Корнелиус. — По крайней мере, мы так не думаем. Это парадокс. Должна быть какая-то основа, структура, которая аккумулирует вашу энергию и вмещает ваши души.
— Сфера Дайсона.
— Да. Структура растет со временем. И даже если материя стабильна, а это не всегда так, структуру необходимо модернизировать и ремонтировать. Требования к обслуживанию со временем возрастают, потому что структура становится все больше, а доступная энергия со временем уменьшается.
— Это патовая ситуация, Мейленфант. И победить в ней невозможно. Эта политика управления черными дырами — хорошая идея, последняя и лучшая идея, но в конечном счете она обречена на провал.
Внезапно камера снова сменила ракурс. Отполированный до блеска астероид и портал накренились под немыслимым углом.
Пляжный мяч двигался, то подпрыгивая, то перекатываясь, по направлению к порталу. Он оставлял за собой след из ям и царапин на гладкой, покрытой поблескивающей пылью поверхности астероида.
Эмма с грустью сказала: — Значит, Шиина так и не обрела покой.
Камера еще раз повернулась, и Эмма в последний раз увидела величественную, разрушающуюся империю инженеров, создавших черные дыры.
Это было грандиозно, — подумала она, — и это будет длиться невообразимо долго, в масштабах, недоступных человеческому пониманию. Но это была эпопея тщетности.
— Что теперь? — пробормотал Мейленфант. — Что осталось?
Эмма не знала. Но, как ни странно, она была рада этой ослепительной синей вспышке.
И снова пустота.
В поле зрения дрейфовал крюк, привязанный к тросу. Маленькие устройства ярко освещались прожекторами "светлячка", и этот свет лишь контрастировал с бескрайней тьмой вокруг.
Мейленфант проворчал: — Тогда почему мы не видим астероид?
— Потому что мы не на твердой поверхности. Акселерометры "светлячка" показывают, что он вращается и кувыркается в космосе.
Теперь в кадре за извивающимся тросом появилось что-то новое. Это был синий круг, зависший в темноте, ярко светящийся и медленно вращающийся. Рядом с ним висел вялый золотой шар, покачивающийся в пространстве и отбрасывающий тусклые блики.
Эмма сказала: — Это артефакт. И Шиина. Она что...
Камера приблизила шар, пока он не заполнил собой весь экран. Кальмар внутри медленно поворачивался, плавно дрейфуя. Единственный свет, падающий на шар, за исключением мягкого синего свечения портала, исходил от тускнеющего "светлячка".
— Она удаляется, — сказала Эмма. — Удаляется от "светлячка" и портала.
— Да, — сказал Корнелиус. — Ее уносит прочь по инерции, когда она пролетела сквозь дыру.
Мейленфант спросил: — Так что же произошло с астероидом?
— Распад протонов, — немедленно ответил Корнелиус. — Я ожидал этого. — Он проверил свои экспертные системы на предмет деталей. — Знаете, внутри протона есть три кварка; если вы подождете достаточно долго, то увидите, как они собираются вместе, образуя миниатюрную черную дыру, которая тут же взрывается... Хорошо. Детали механизма не имеют значения.
— То есть вы хотите сказать, что материя сама по себе нестабильна?
— В долгосрочной перспективе — да. Но это происходит медленно. Тот факт, что вы стоите здесь и можете пережить воздействие собственной массы, говорит о том, что распад протонов должен занимать не менее миллиарда миллиардов лет. В вашем теле так много протонов и нейтронов, что при более высокой скорости распада образовалось бы достаточно энергичных частиц, чтобы убить вас от рака. Теперь мы видим, что скорость распада гораздо ниже.
Мейленфант сказал: — Значит, астероид просто испарился.
— Да. Он становился все меньше и меньше, постепенно нагреваясь за счет аннигиляции электронов и позитронов внутри него, а тонкий шлейф нейтрино уносился прочь почти со скоростью света.
Эмма спросила: — Сколько времени прошло на этот раз?
— Теории довольно расплывчаты. Если хотите, чтобы я назвал точную цифру, я бы сказал, что это произошло через десять в сто семнадцатой степени лет. — Теперь даже Корнелиус выглядел озадаченным. — Еще больше коэффициентов масштабирования.
Изображение на экране уменьшалось, поворачиваясь и удаляясь.
— Так где же все? — резко спросил Мейленфант.
Корнелиус повернулся к нему с растерянным видом. — Вы не слушаете. Больше ничего нет. Когда начинается распад протонов, не остается ничего: ни мертвых звезд, ни блуждающих астероидов вроде Круутни, ни холодных планет, ни геодезических империй. Так далеко вниз по течению вся обычная материя исчезла, последние черные дыры испарились. Вселенная раздулась, ее материя стала невообразимо тонкой.
Даже если бы фермеры, выращивающие черные дыры, попытались собрать больше материала, чтобы восполнить то, что распалось, они бы не успели. Материя распадалась быстрее, чем ее успевали собрать и использовать для записи информации, мыслей, жизни. А когда их структура разрушилась, последняя черная дыра, должно быть, испарилась. — Его взгляд затуманился. — Конечно, они должны были попытаться. Боролись до последнего. Это было грандиозно.
Эмма внимательно посмотрела на Мейленфанта. — Ты разочарован. Но мы видели столько времени. Столько пространства для жизни...
— Но, — сказал Мейленфант, — я надеялся на вечность.
Корнелиус вздохнул. — Вселенная, вероятно, будет расширяться вечно, до бесконечности. Но мы не знаем ни одного физического процесса, который мог бы происходить за пределами этой точки.
Эмма сказала: — И вся жизнь в любой форме вымерла. Верно?
— Да.
— В таком случае, — тихо произнесла Эмма, — с кем же разговаривает Шиина?
Шиина уже почти скрылась из виду, ее обиталище — золотой шар — было едва различимо в тусклом свете ламп робота. Возможно, Эмме просто почудилось, как и в случае с лицом человека на Луне.
Но все же...
— Я уверена, что вижу, как она жестикулирует, — сказала она.
— Боже мой, — произнес Мейленфант. — Ты права.
Эмма нахмурилась. — Здесь должен быть кто-то. Потому что портал здесь. И он позвал нас — верно? — через цепочку порталов, вверх по течению, через коэффициенты масштабирования, в настоящее. Возможно, он позвал Шиину и привел ее сюда.
— Она права, — задумчиво произнес Корнелиус. — Конечно, она права. Здесь должно быть какое-то существо, сообщество, которое манипулирует нейтринным полем и посылает сигналы в прошлое.
— Но откуда они берут энергию, чтобы производить вычисления, чтобы думать?
Корнелиус явно чувствовал себя не в своей тарелке; он как одержимый просматривал на своем умном экране списки ссылок. — Это всего лишь предположение. Но, возможно, вы могли бы производить вычисления, не затрачивая энергию. У нас есть теоретические модели...
На самом деле во время вычислений энергия расходуется на удаление информации. Например, если вы складываете два числа, то на то, чтобы стереть исходные числа из памяти, тратится энергия. Но если ваши вычисления логически обратимы — то есть вы никогда не удаляете информацию, — то затраты на обработку можно снизить до сколь угодно малых значений.
— Тут должен быть какой-то подвох, — сказал Мейленфант. — Иначе кто-нибудь уже запатентовал бы это.
Корнелиус кивнул. — Мы не знаем ни одного способа взаимодействия с внешней средой без потерь. Ни одного способа ввода или вывода данных. Если вы хотите сохранить все без потерь, вам нужно изолировать себя в своего рода субстрате. Но тогда ничего существенного уже никогда не изменится. Так какой смысл в восприятии?
— Тогда что же остается?
— Память. Отражение. Новых данных нет. Однако богатству понимания, возможно, нет предела.
