Запасливый Середа откопал в сумке пустую коробочку, которую не выкинул на всякий случай, удобная была коробочка из плотного картона. И пахла вкусно, шоколадом.
Тщательное изучение коробки ничего особенного не дало, разве что когда дотошный Середа стал читать все, что было на коробке понаписано, то запнулся о странную надпись 'с первитином'. Красноармейцам это слово ничего не говорило, зато Лёха ожил и обрадовался:
— Вот теперь ясно!
— Что тебе ясно? — недоверчиво спросил Середа.
— Все! — безапелляционно сказал потомок.
— Излагай! — приказал Семенов.
— Да все просто! Первитин — это наркота такая. Стимулятор, вроде, типа экстази.
— Ты поспокойнее, не волнуйся. Что за наркота? Вас ист дас?
— Да обычная. На танцах ее еще едят. Ну, чтоб плясать всю ночь. Типа как бы у своего организма в долг силы берешь — судорожно вспоминал ранее слышанное об экстази Лёха.
— Мой органон отравлен алкоголем — непонятно и недоверчиво пробурчал Середа.
— Не, точно, все понятно! Мы вчера этого шоколада приняли с наркотой, вот нас и развезло, как кайф кончился. Да на старые дрожжи! Да с устатку! Да не евши! И кагором лакирнули — радостно от того, что стало понятно, что их так крючило цельные сутки, затараторил Лёха.
— То есть залезли в долги, а потом органон должок с процентами взыскал? — уточнил Семенов.
— Точно! Эта наркота как бы стопора снимает. Тратишь всю энергию, сколько есть. Некоторые бывают, дохнут. От обезвоживания.
— То-то у нас сушняк был такой лютый, словно с большого бодуна. Слушай, а что ж выходит, немцы на такой фармацее сидят? Это же медицина, да?
— Ну, получается так.
— Это хорошо — мстительно заявил Семенов, мысленно прикинувший, как было бы здорово дорваться до фрицев, которые после этой своей шоколадки в негодное состояние пришли.
— Зато пока под кайфом — много чего наворочать могут. Мы вон смотри — и ноги таскать не могли после побега, а как шоколадку съели, так и понесло нас куролесить.
— Ага. То-то и сейчас чуть живые. Ну, их к черту с таким шоколадом — подвел итог Семенов.
* * *
Менеджер Лёха.
Когда удалось понять, что это такое произошло с ними, и почему один бурят остался нормальным, потомка сильно удивило то, что его товарищи о наркотиках слыхом не слыхали и проявили просто дремучую девственность в этом вопросе. Лёха аж вспотел, старательно растолковывая этим провинциалам, что к чему в погоне за кайфом. Правда не так чтобы уж очень соловьем разливался — успел поймать тяжелый предостерегающий взгляд Семенова и вспомнил, что болтать языком надо с опаской. Потому ограничился только коротеньким рассказом, что вот есть определенная публика, которая жрет, курит и нюхает всякое и потому балдеет и получает особые ощущения, что на своей шкуре троица и попробовала. И да — потом за удовольствие надо платить. Впрочем, если опять принять наркоту, то опять будет кайф, ну то есть приход, ну то есть вот эти необычные ощущения. Только потом мозги погорят нафиг. На этом менеджер и остановился, переведя дух от лекторского запала, опасаясь, не ляпнул ли лишнего.
Удивленный услышанным Середа, впрочем, ничего не заподозрил, просто подумал, наверное, что в крупных городах публика с жиру бесится, что и сказал вслух. Не пойми с чего, он считал Лёху жителем Москвы, а менеджер и бурят с дояром не кидались переубеждать. Лёха перевел дух, помолчал. В голову почему-то полезло, что, в общем, артиллерист прав, было с чем сравнить. Особенно когда жрать нечего и одеть-обуть что тоже проблема. Как-то до этих приключений не вставали эти вопросы, вообще не вставали — всегда как-то было и что покушать и что одеть и что обуть. За всю свою жизнь не пришлось ни разу голодать. Очень незнакомое и неприятное ощущение, надо признаться. С другой стороны задница еще болела, уколы штыком давали себя знать, особенно после лихой тряски в мотоциклетном седле. И вчерашняя лютая жажда так и стояла кошмаром.
Раскисать не дал дояр, посчитавший видно, что вчерашний день отдыхали — и хватит. Потому пришлось вставать и идти к вездеходу. Осмотр особо не порадовал — бензина было на самом донышке, что показал всунутый в горловину бака прутик. Не без опаски, напрягая травмированную голову, Лёха попытался завести агрегат и к немалому изумлению водителя машина послушно завелась. Порадовавшись суеверно-уважительным взглядам бурята и Семенова потомок сумел не рассмеяться, а сохранить протокольное выражение лица, заглушил мотор, поставив вездеход поудобнее. Потом не торопясь принялись за инвентаризацию имущества. Долго копались в сумках для плащ-палатках, наконец, разобрались с тем для чего нужны колышки, веревочки и прочие фишки с прибамбасами. Изменения, внесенные в поставленную Жанаевым палатку, оказались удачными, теперь в шатер легко помещались все четверо. Для какой-то хитрой цели шатер развернули на новом месте, на этот раз, накидав вместо лапника охапки папоротника. Попутно на костерке в отмытых котелках грели воду и с громадным удовольствием по очереди помылись теплой водой, пользуя найденный в сидоре, который хозяйственный Жанаев тщательно, но неуклюже залатал, кусок мыла. Предмет гигиены одуряющее вонял чем-то лихим, отчего становилось ясно, что дезинфекция будет суровой. На постоянно почесывавшего под мышками Лёху, Семенов смотрел все подозрительнее и подозрительнее, наконец, когда дошла очередь до помыва, решительно забрал у потомка трофейный китель, вывернул его наизнанку, внимательно осмотрел его, водя ногтем по швам, потом хмыкнул, позвал чисто вымытых бурята и Середу и те, тоже утвердительно кивнули, увидев там что-то знакомое для них. Но судя по рожам — не шибко приятное.
— Руки подними! — велел Лёхе дояр.
Потомок не стал спорить, а послушно задрал лапы. Семенов и его товарищи внимательно осмотрели Лехе подмышки, причем Середа удивился тому, что у летного писаря подмышки чисто бритые и артиллерист даже заподозрил было то, что, наверное, Лёха татарин, потому как вроде татары бреют себе все и везде. Семенов, как человек практический, подумал было, что у потомка уже были вши, вот и следы лечения.
— Что? Вши? — искренне удивился и даже испугался Лёха.
— Ну да. А ты что думал? Не горностаи же. Немец-то по железякам судя повоевал уже, а в Польше этого добра полным-полно. Народ там бедный, диковатый. У нас там старшина Карнач побывал во время освободительного похода. Очень удивлялся — мужчины даже в деревнях в шляпах и костюмах, как телигенты какие, а все вшивые. И не моются. Нет такой привычки. И у немцев тоже этого нет, вот вшивыми и ходят.
— Немцы ванны принимают! — уверенно сказал в ответ Середа.
— Да хотя б и так — много ты тут ванн видел? — обрезал его Семенов.
— Ладно вам, что мне-то делать — тоскливо спросил Лёха, судорожно вспоминающий, какие страшные болезни разводят и передают вши.
— Да сейчас почистим, пропарим. Мышки у тебя бритые, так что воши не зацепились, и гнид нету. А так бы спалили бы тебе шорсть или сбрили. Черт, ни одной бритвы на четверых нет, все фрицы себе оставили.
— А в голове, в голове нет ничего? — волновался Лёха.
— Этого не скажу, голова у тебя не прозрачная. Ты видно про волосы спрашивал?
— Кончай дурковать. Слушай. Я серьезно!
— Да не волнуйся ты так, справимся. Подумаешь. Вши. Эти к слову платяные, точно. А они границы не нарушают. Те, что платяные — те в одежке, те, что волосные — в волосах, ну еще (тут деликатный дояр смутился немножко и смущенно продолжил) — мандавошки. Они в паху водятся. Надо кстати там у тебя посмотреть, фриц-то покойный бравый был, вполне, мог и намотать.
— Не Фриц, его Карлой звали — поправил буквоед Середа, блаженно гревшийся на солнышке после мытья, попутно копаясь в барахле.
— Да хоть Гинденбургом — огрызнулся Семенов.
— Вы такие спокойные, словно с вошами все время дело имели — удивленно заявил Лёха, поспешно выбираясь из возможно заразившихся от мерзкого кителя штанов.
— Экие у тебя труселя знатные! Пышные труселя, прямо сказать — оценил артиллерист нижнее белье менеджера. Семенов переглянулся с бурятом, забыли как-то, что штанцы, в которых к ним потомок вышел, на человека неготового оказывают зубодробительное впечатление.
— Ну, так мы же не шатбные, нас постоянно то санинструктор ротный, то фершал батальонный проверял. Потому как вшивый красноармеец — это ЧП. Сыпной тиф и прочие гадости. Для того и головы бреют и вещи смотрят и пропарка, если что в вошебойке. Да все давно с Гражданской уже отработано — пояснил колхозник.
— Во, я ножнички нашел! — сказал возившийся в наваленном на вездеходе неугомонный Середа.
— Ты что там копаешься? — спросил Семенов.
— Да руку перевязать хочу, побаливает, а тут как раз аптечка — сейчас почитаю что зачем. Ножнички же ему волосню посрезать в срамном месте как раз. Дать?
— Давай!
Лёха не очень сноровисто стал стричь свои курчавые шерстяные залежи, по возможности старательно осматривая каждую прядку, боясь увидеть на волосках только что показанные ему на одежде небольшие — миллиметра по три в длину серо-коричневые полупрозрачные веретенца с лапками на передней части.
Тем временем Середа с Семеновым переглянулись и прыснули оба.
— Да чего вы! — рассердился и так обиженный судьбой потомок.
— Постриг принял?
— Да.
— И ничего не нашел?
— Ничего. Вроде как.
— И правильно. Портки-то носил с фрица Середа. Ему и волноваться. А он не волнуется. Знаешь почему?
— Да хватит тебе тянуть! — взвыл Лёха.
— Не чешется у него. А где вши — там чешется. Ладно, постригся, хуже не будет. Давай, иди мойся! Вода готова — велел Семенов.
— А китель? Выкинем?
— Зачем? Сделаем самодельный утюжок и прогладим одежку по швам. Воши и пригорят вместе с гнидами. Солдатская смекалка, как Уланов говорил.
— Что еще за утюжок?
— А котелок вон — кладешь в него угольки, он нагревается — и через мокрую портянку пропаришь. Дешево и сердито.
После мытья менеджер почувствовал себя счастливым. Такая радость обуяла, что давно подобного не чувствовал. И даже насморк приутих. Помытые места уже и не чесались вроде, и как-то все стало казаться куда как в более радужном цвете. Но радоваться жизни и предаваться неге не дал артиллерист, натеявший чистить свой парабеллум и заставивший и менеджера достать свой новоприобретенный блестящий 'Штайер'. Бурят примостился рядом с карабином, а Семенов наоборот зарядил свой пулемет и тот стоял рядом в полной боеготовности.
— На тот случай если кто припрется — а мы тут все в разобранных деталях — пояснил он вопросительно посмотревшему на него Лёхе.
Чистка получилась, в общем, не удачной — сначала обломилось у бурята — шомпол оказался непривычно короткий, и прочистить им ствол было невозможно. Потом долго копались с парабеллумом, который артиллерист сумел разобрать, а вот сложить головоломку обратно оказалось очень и очень непросто. Свой пистолет Лёха даже и разбирать не стал, свои способности в сборке — разборке он критически оценил как никакие ровно от слова вовсе.
Потерпев фиаско в чистке, зато вволю повертели незнакомое оружие в руках, поприкладывались и, узнав, что Лёха раньше никакого боевого железа в руках не держал, кинулись его учить и так шумно, что спохватившийся Семенов тут же отправился на пост, ужаснувшись вслух, что они два дня считай, без охраны дурака валяли. Жанаев недовольно засопел, он все-таки старался, и караулить тоже, но промолчал. В конце — концов, Семенов был прав.
— Ты что, за все время никакого оружия в руках не держал? — удивился артиллерист.
— Да я это, в штабе, писарем служил — ответил Лёха фразой из популярного фильма.
Некоторое время, вполголоса переругиваясь, но научили штабного писаря более-менее прилично держать в руках винтовку, прицеливаться, перезаряжать и вставлять патроны в обойму, а обойму в магазин винтовки.
На удивление Лёхи карабин немецкий оказался тяжеленьким, держать его в руках на весу было непросто и ствол так и описывал круги. Совмешать мушку и прицел менеджер научился в общем быстро, только при этом диву давался как реал отличается от компьютерных игр. Аж вспотел, возясь с винтовкой. Скептически посмотрев на его старания артиллерист вежливо порекомендовал не стрелять навскидку и стоя, а лучше — лежа и с упора. Иначе, дескать, патронов не напастись будет, тут не фабрика и складов нет.
Лёха молча проглотил ехидство, покладисто лег, стал примеряться, как стрелять с упора. Тут его кто-то пнул в пятку. Оказалось — Жанаев. Сволочь! Больно получилось. Почти как, когда хлестал по заднице в канаве, когда ползком ползали.
— Ты какого хрена? — вскипел потомок.
— Прыжмай нога земля крепко. Отстрелыт — ответил невозмутимый азиат.
— Чего? — окрысился менеджер.
— У тебя пятка торчит, потому как носком в землю уперся. Первая же пуля твоя. И все, с таким ранением — в пятку — ты не стрелок и не боец — посмеиваясь пояснил Середа.
— Ювенальной юстиции на вас нет! — всердцах ляпнул Лёха, но стопу прижал, как сказали. Очень получилось неудобно.
— Ты ежели спорить хочешь, мы можем старую штуку сделать — сунем тебе камешек в ботинок, чтоб научился свои пятки любить и не подставлять под пули. Как, интересует? Походишь часок с камушком под пяткой — что сильно слабее пулевой дырки по ощущениям — мигом поймешь, что к чему, дык как, искать камешек? — спросил Семенов, а Жанаев широко улыбнулся.
— Ладно, верю — пробурчал Лёха. Он как раз прислушивался к своим ощущениям, и они были надо признаться — странными. Очень непривычными.
Он впервые в жизни держал в руках боевое оружие. Предмет, специально созданный очень грамотными людьми для того, чтобы убивать других людей. До попадания во всю это катавасию Лёха скорее придерживался гуманистических взглядов, считал, что убивать людей негуманно и, хотя и играл азартно во всякие милитаристские игры, истребляя противников сотнями, но при этом прекрасно понимал разницу между фигурками на экране компа и живыми людьми. Теперь что-то в его сознании провернулось. Во всяком случае, понимание того, что если тебя собираются убивать, то это как бы дает и тебе право убить, не глядя на то, что у врага седая любящая бабушка и особые национальные традиции и даже многовековая культура. Тяжелый карабин впечатлял своей изысканностью, толковостью создания и точностью исполнения, в нем не было ничего лишнего. Все детали отлично подходили друг к другу и работали безукоризненно. Строгость вороненой стали, блестящий никелем затвор, гладкое лакированное дерево ложа и приклада, окованного металлом — все это говорило о том, что сделано это оружие гениально. Оно было и красиво, странной, хищной красотой и удобно. Даже под гнутой рукояткой затвора с симпатичным шариком на конце, было изящно в дереве выбрано аккурат под ладонь. Само в руки просилось это оружие. Только вот оно было взято с боем у вражеского солдата, который до этого чудом (ну не совсем чудом, неказистый Семенов как-то на чудо не походил, так что лучше б не так патетично) не перестрелял Лёху и его приятелей. Да собственно и пришел сюда на чужую землю этот зольдат именно для того, чтобы убивать таких вот Лёх.
