Король и Шут

Шут спокойно отнесся к своему новому знакомому и даже протянул ладонь. Здоровяк прищурился и выждал несколько мгновений, вдруг незнакомец передумает, забоится поручкаться с душегубом. Не передумал и не забоялся.

— Королевский шут, — представился Прохор.

— Кабош, — ответил тот рукопожатием.

— Позволь поинтересоваться, отчего смурной? Вокруг все радуются, — Он обвел взглядом таверну. — Хотя, с такой работой веселым не будешь.

Палач горько усмехнулся.

— Не в этом дело, господин весельчак. Ну, и в этом тоже. Душевное горе у меня, вот я и пью. Страшный я человек, — и он опустошил очередную кружку.

Прохор окрикнул жену хозяина и указал на стол.

— Приберись, дорогуша, и принеси еще парочку. Попозже, а мы пока покурим, да? — Мадлен собрала посуду на поднос и удалилась, получив напоследок шлепок по заду. Шут обратился к палачу. — Рассказывай, не держи в себе.

Собеседники закурили, выпустив в потолок струйки едкого сизого дыма. Кабош потрепал свои седые вихры, затянулся и произнес.

— Это довольно печальная история и произошла она тридцать лет назад, — Прохор погрузился в воспоминания палача. Он не слышал ничего вокруг, только речь здоровяка. — Я был тогда молод и горяч, как ты, и любил одну девушку, красоты необыкновенной. Давно любил, с самого детства. Признаться в своих чувствах ей я не мог, стеснялся. Да и как? Я кто? Палач. А она... Она держала гадальную лавку. Хаживал я мимо ее магазинчика, иногда заходил, чтобы полюбоваться ею. Со временем стал замечать, что повадился к ней торговец с соседней улицы. Премерзкий такой тип. Я, знамо дело, начал за ним приглядывать, а однажды подошел и сказал, чтобы он отстал от Мари, так звали мою возлюбленную. Более того, я набрался храбрости и признался-таки в своих чувствах. Оказалось, она тоже ко мне присматривалась. Вскоре все узнали о наших чувствах, но старика это не остановило, даже наоборот. Он стал появляться все чаще у лавки, ежедневно приходил на сеансы гадания и щедро одаривал Мари. Я ничего не мог сделать, ведь старик ни намеком, ни делом не попытался оскорбить мою избранницу. Ей, кстати, я тоже не рассказал, кем являюсь на самом деле. Держал в тайне. Всех остальных тоже приходилось обманывать, говорить, что работаю посыльным при дворе. Сам понимаешь. Так вот, однажды мы собрались пожениться и уже назначили день свадьбы, но... — Кабош тяжело вздохнул и продолжил. — Тут случилось страшное: в ее дом пришли гвардейцы. Ее обвинили в колдовстве. Я буквально вис на руках стражников, умоляя оставить ее в покое, говорил, что они ошиблись, но солдаты были непреклонны. Мари забрали и бросили в темницу.

На суде я узнал, кто виновник наших бед. Им оказался тот самый старик. И знаешь, что он придумал?! Эта гнида сочинила целую историю. Он в зале суда целое представление устроил, сволочь! Сказал, что встретил Мари у пруда, и та сама предложила погадать ему, а потом, якобы, набросилась на него с ножом, пытаясь вырезать сердце. На месте преступления даже нашли окровавленные карты и кое-какие личные вещи Мари. Видать, эта тварь выкрал их из лавки. Потом еще и очевидец нашелся. Тоже старик какой-то. Я пытался свидетельствовать в пользу любимой, да и все знакомые тоже, но все без толку. Никто не хотел разбираться правда это или нет. Судье предъявленных доказательств вполне хватило, чтобы вынести приговор.

И вот на следующий день я вынужден был привести приговор в исполнение. За колдовство Мари присудили сорок ударов плетью. Сорок! Представляешь?! Я должен собственноручно наказать свою любимую, которая искала меня в толпе ротозеев, а я стоял рядом и лил слезы. Каково бы ей было узнать, кто за ее спиной вымачивает плеть в соленой воде? Я бил и плакал, бил и плакал. Мое сердце хотело разорваться на части, но я ничего не мог поделать. Отказаться? Но тогда бы мое место занял другой, и на Мари живого места не осталось бы, ведь я бил в четверть силы, слабее не мог, сам понимаешь. Когда экзекуция закончилась, я вздохнул с облегчением, но тут глашатай в буквальном смысле убил меня. Оказалось, что порка — это только часть приговора. Согласно второй его части, Мари обвинялась в колдовстве! Простая гадалка вдруг, ни с того, ни с сего, стала колдуньей. Как, ты мне можешь объяснить?! — шут молчал. Он прекрасно понимал, о чем говорил Кабош. Та казнь ведьмы, то сожжение, стало последним в истории королевства, но от этого не стало легче. По меньшей мере, палачу. — Ты только представь: я собственноручно привязал свою любимую к столбу и... Ее крик до сих пор стоит в моих ушах.

К столику подошла Мадлен и поставила две кружки пенного пива и тарелку сухарей. Шут жестом попросил сразу повторить, и они с палачом залпом опустошили посуду.

— Не представляю, как ты с этим живешь, — вздохнул Прохор. — Это же такой груз!

— Вот так, — Кабош смахнул слезу с морщинистой щеки. — Я долго маялся, не спал ночами, думал, что делать и как жить дальше и, в конце концов, решился на месть. Знаю, что сейчас рискую. Ты можешь сдать меня, да и пускай! Я нашел того свидетеля, что помог старику оговорить Мэри, и убил его. Перерезал горло. На месте преступления я оставил кое-какие вещи, что до этого украл из дома своего врага. Потом написал от имени убитого записку и подбросил этой мерзкой твари. Старик явился на встречу, где его и повязали гвардейцы. За убийство он был приговорен к усекновению головы, — палач усмехнулся. — Его вели на эшафот, а он орал на всю площадь о своей не виновности. Знаешь, что эта мразь услышала перед тем, как его голова упала в корзину?

— Догадываюсь, — ответил Прохор. — Что истинный убийца ты, так?

— Именно! Видел бы ты его взгляд. Он узнал меня и все понял, но... Мой топор поставил кровавую точку в этом деле. Вот такая история, господин дворцовый балагур. Теперь можешь звать стражу.

Шут нахмурился и потер подбородок.

— Я не стану. Дела давно минувших дней, все уже быльем поросло. Ты мне вот что скажи: кто же занимался расследованием? Кто, не разобравшись, отправил Мари на костер?

Нижняя губа Кабоша задрожала, и тому пришлось слегка прикусить ее.

— Сейчас он Главный Министр королевства, а тогда... — здоровяк опорожнил кружку, которую поставила перед ним Мадлен, и закинул в рот горсть сухарей. — Но его мне не достать, слишком высокого полета птица. Пойду-ка я домой...

— На всякого зверя найдется силок, главное умело его поставить. Будет и на твоей улице праздник, — сказал Прохор в никуда. Палач пошарил в кармане и принялся разбирать на ладони монеты. — Ступай, я расплачусь, у меня не убудет.

Едва Кабош скрылся в толпе, как на шута тут же навалились все звуки таверны: музыка, хохот, крики и звон посуды, а через мгновение пустующее за столом место занял мокрый, как полевая мышь, писарь.

— Что там за поручение государственной важности? Если надо, то я готов скакать во весь опор.

— Успеется, — только и ответил Прохор. — Обождем чуток, а перед рассветом тронемся. А пока, давай выпьем. Хозяин! Вина мне и моему другу!

* * *

Скакать никуда не пришлось, ибо друзья отправились к Восточному Рубежу на самодвижущейся повозке. Шут мирно дремал, уронив голову на плечо Фрэда, который сидел за колесом управления, периодически дергая рычаги и стравливая излишки пара. Он так поднаторел в этом, словно всю жизнь посвятил катанию на подобных телегах. Писарь ловко огибал ямы, проносился по ветхим мосткам, гордо задирая подбородок, если попадались путники на дорогах. Он неукоснительно соблюдал все инструкции мастера и шута: периодически останавливался, проверял котел, доливал воду и подбрасывал дрова в топку.

Мимо мелькали густые, девственные леса, бескрайние поля, глубокие озера, полные рыбы, и мелкие прозрачные речушки, в водах которых путники спасались от солнечного пекла и зноя. Звездная, безоблачная ночь сменяла солнечный день и наоборот. Прохор подменял Фрэда, Фрэд — Прохора. По прошествии трех суток шут и писарь проехали мимо указателя "Королевство Серединных Земель. Восточный рубеж. Лесное хозяйство номер 4". Именно тут и приключилась напасть.

У опушки писарь остановил телегу и разбудил шута.

— Просыпайтесь, господин уполномоченный. Приехали.

Прохор продрал глаза и огляделся: по небу ползли тяжелые тучи, впереди стоял густой лес. Вековые деревья раскачивались под порывами ветра.

— Гроза собирается, — поежился сонный весельчак. — А чего встали-то?

Фрэд усмехнулся.

— Чтобы ты проснулся. Что люди скажут, когда увидят королевского посланника, храпящего так, что птицы с перепуга разлетаются и зверье разбегается?

— Молодец! — похвалил писаря Прохор. — За проявленную смекалку объявляю тебе благодарность, а теперь поехали. Версты через четыре должен быть дом управляющего хозяйством. В город, к наместнику, не поедем, больно далече. Разберемся, что к чему, и назад. Успеть бы к Выборному дню.

Тот только пожал плечами, начальству виднее, а он человек маленький: сказали — сделал. Писарь занял свое место за рычагами и гаркнул на весь лес, спугнув двух тетеревов, что взвились в воздух.

— Пошла, залетная! — телега дернулась и въехала в лес.

— Ну ты прямо кучер первой гильдии! — усмехнулся Прохор.

Судя по тому, что колея оказалась заполненной водой, дожди здесь не прекращались. Пару раз самоходная повозка застревала в грязи по самые оси, и ее приходилось выталкивать, а это задача не из легких! Писарь с шутом перевозились, как свиньи, и оборвали лапник чуть ли не у всех молодых елей, чтобы подложить его под колеса. Фрэд ругался, на чем свет стоит, Прохор же молчал и покачивал головой, вслушиваясь в многоэтажную брань своего брата по несчастью.

Когда по расчетам королевского посла до пункта назначения оставалось не больше одной версты, треклятая телега увязла по самое не балуйся, и вытащить ее никакой возможности не представлялось. Глядя на потуги людей, в чаще залилась громким хохотом кукабара, а вслед за ней горлица.

Шут плюнул под ноги и сел в кусты папоротника.

— Это все равно, что репу тянуть! Тут помощь нужна. Ты, давай, отправляйся за подмогой, а я покараулю телегу, чтоб ее никто не спер.

Писарь тряхнул с рук дорожную грязь и утер лицо рукавом.

— Да она тут навсегда засела. Ее никто выдернуть не сможет.

Шут хмыкнул.

— Не скажи. У нас ведь как: оставь что-нибудь без присмотра — сразу колеса или ноги приделают. Найдутся ухари, оглянуться не успеешь. Я лучше подожду, а ты иди. Мне мастер за телегу голову оторвет.

Фрэд пожал плечами и пошел по обочине, уворачиваясь от веток орешника, норовящих выколоть глаза, и, отдирая с лица паутину, в которую он, то и дело, умудрялся угодить. Вернулся писарь через час (шут засекал) и не один. Он привел с собой пятерых мужиков, вооруженных карамультуками, которые выдернули телегу из грязи, обвязали ее веревками и впряглись, аки кони. Еще через час королевский гость был доставлен к дому управляющего хозяйством, что стоял на огромной лесной поляне, окруженной соснами, вязами и дубами. К слову сказать, рубленный дом больше походил на дворец: о трех этажах, с башенками, флюгерами, с множеством окон, лестницы, крылечки резные, ставни с наличником. Красота, одним словом. Тут тебе и конюшня, и амбары, и свинарники с курятниками. Весь двор окружал высокий, в два роста частокол, из толстых бревен, остро заточенных сверху. Хоть оборону держи. Оно и понятно, много зверья в лесу лютого бродит. Бывало, волки неделю не выпускали на "большую землю", бродили вокруг да около и выли так, что кровь в жилах стыла. Мужики даже спали с ружьями. Так, на всякий случай. Едва последний провожатый шагнул за границу хозяйства, как за ним закрылись тяжелые ворота.

Встречать гостей вышел сам хозяин заимки, охотник Себастьян — Быкобой, прозванный так за то, что мог уложить быка одним ударом кулака в лоб. Великан прошел через весь двор, стянул меховую шапку и протянул шуту свою могучую ладонь.

— Приветствую дорогого гостя, — улыбнулся в бороду Себастьян. — Ты не серчай, что я вот так, по-простому. Мы люди далекие от этих ваших поклонов всяких. Нечасто к нам государевы послы прибывают, позабыли о нас, вот мы и расслабились.

— Полно те, — ответил Прохор рукопожатием, осматривая бугая, одетого в шкуры и с огромным ножом на поясе. — Я и сам не любитель всего этого. В дом пойдем или тут торчать будем?

— В дом, — сплюнул Быкобой под ноги и распорядился. — Эту бесовскую телегу под навес, — и махнул гостям рукой.

В небе, затянутом свинцовыми тучами, сверкнула молния, ударив в сосну и расколов ее надвое. Раздался оглушающий раскат грома, заставивший всех присесть от неожиданности, а через несколько мгновений с небес ливануло, как из ведра.

Изнутри дом казался еще больших размеров, чем снаружи. Скорее всего, из-за того, что на первом этаже напрочь отсутствовали перегородки, делящие помещение на комнаты. Потолок подпирался десятком тесаных столбов, а по центру высился самый настоящий дубовый ствол с большим дуплом, из которого выглядывала живая белка. Пол устилали шкуры различных животных, а на стенах висели их же головы, на клыках и рогах которых висели масляные лампы, освещающие дом. Прохору, определенно, тут нравилось. Да и Фрэд рассматривал внутреннее убранство с открытым ртом, только что слюни не текли. Такого он не видывал даже во дворце, тамошняя Трофейная зала победнее будет. А когда назначалась последняя охота, писарь и припомнить не мог. Давно это было.

— И так, — Себастьян жестом пригласил всех за длинный дубовый стол, стоящий посередине зала. Все расселись по лавкам. — Чему обязан? Хотя, можете не отвечать, сам догадаюсь. Вы из-за тех смертей, что произошли неделю назад, так?

— Угу, — кивнул шут. Фрэд, как и полагалось в подобных случаях, достал Книгу Хроник и приготовился записывать. — Расскажите все по порядку.

— Может, для начала по чарке? — спросил хозяин заимки.

— Легко! Но только по одной, сначала дело, потом веселье.

— Понимаю, — Быкобой покивал и крикнул. — Гавр, тащи хмельное из погреба, гости пить желают, — и уже тише добавил. — К вечеру обещался наместник Рубежа прибыть, поохотиться назавтра чтоб. Я его отговаривал, мол, обождать бы, то-се. Но он упрямый. Говорит, ты это нарочно все выдумываешь, чтоб не работать. Так что, гульнем по полной. В кости сыграем и девок в бане потискаем!

Появился детина с подносом, заставленным кружками. Присутствующие разобрали посуду.

— За короля! — сказал Прохор.

— За короля! — подхватили мужики, чокнулись и залпом выпили.

За окном барабанил дождь, насыщая утоптанную землю двора. Молнии метались по небу, словно пытались выцелить очень верткую жертву. Громовые разряды грохотали так, словно сотня пушек палила разом, ветер раскачивал деревья, грозясь вырвать их с корнем. Медленно, но верно, приближалась осень — пора грибов и ягод, а какие сборы, когда по лесу нечисть бродит? Последнюю чупакабру тут изловили лет десять назад, а оборотней отродясь не водилось. Сказки все это, считал люд.

Себастьян на правах хозяина сидел во главе стола и держал речь, рядом пристроился писарь, который скрипел пером, записывая на пожелтевших страницах каждое слово.