В мертвенном свете ламп, на деревянном стеллаже, скрючившись сидит Ира и, втянув голову в воротник курточки, звонко клацает зубами.
— Ты г-г-де б-был, к-коз-зел? — шепчут побелевшие губы.
— Ч-чай с адмиралом пил, — тоже заикаясь, отвечает Саня.
Затем раздается дикий визг, в глазах кока мелькает серия вспышек, и девица пулей вылетает наружу.
— Эх, Ира, Ира — тяжело вздыхает Саня и присаживается на корточки.
— И откуда он взялся, этот чертов адмирал?
Примечания: обрез — половина металлической бочки
подволок — потолок на корабле
комингс — металлический порог
"Карлсон"
Навьюченные вещмешками с притороченными к ним шинелями и оскальзываясь на рифленом металле, мы грузимся в военно-транспортный вертолет и рассаживаемся вдоль бортов по узким лавкам.
Потом аппарель закрывается, слышен свист запускаемых винтов и рев двигателей.
Вертолет трясется и такое ощущение, что он сейчас развалится. Но потом мы чувствуем, как машина отрывается от земли, взлетает, и с облегчением вздыхаем.
Утром мы приехали на поезде из Таллина в Ленинград, а сейчас направляемся с какого-то, расположенного на берегу Финского залива аэродрома, в Архангельск.
Часть экипажа — офицеры с мичманами, уже там, а нас доставляют в качестве груза.
В громадном, тускло освещенном отсеке, довольно мрачно, сильно трясет и вовсю гуляют сквозняки. Однако все это нам особо не мешает, и мы лезем в свои "сидоры". За весь день удалось поесть только на вокзале, да и то, практически на ходу.
На свет извлекаются банки с тушенкой, бычками в томате и пачки галет. Неспешно орудуя складными ножами, мы с аппетитом поглощаем консервы, грызем пресные галеты, и нам становится теплее.
Сейчас бы хорошо перекурить, но перед отлетом один из офицеров — вертолетчиков, здоровенный старлей, предупредил, что каждый, кто закурит в отсеке, будет выброшен за борт.
Такая перспектива никого не устраивает, мы поплотнее нахлобучиваем бескозырки на головы и, подняв воротники бушлатов, начинаем клевать носами. Этому способствуют монотонный гул двигателей, полумрак отсека и ощущение ночного полета.
Просыпаемся от резкого толчка, холода и внезапно наступившей тишины.
— Никак прилетели? — хрипит кто-то с дальней скамейки.
Словно в ответ на его вопрос, возникает механический шум, и задняя аппарель отсека начинает опускаться.
Сначала вверху возникает усыпанное звездами холодное небо, потом белый искрящийся снег и монолитная фигура стоящего перед выходом помощника командира.
— Подъем! На выход! Всем строиться! — орет он, задрав вверх голову и заложив руки за спину.
Ежась от холода и вдыхая морозный воздух, мы спускаемся по откинутой аппарели на заснеженный бетон и с интересом пялимся по сторонам.
Кругом белый снег, высокое небо и оглушительная после вертолета тишина.
— Товарищ капитан-лейтенант, перекурить бы, — тянут сразу несколько голосов.
— Отставить перекур! В колонну по четыре, становись! — выбрасывает он в сторону руку в перчатке.
Через минуту короткий черный строй во главе с помощником, молча направляется в сторону виднеющегося вдали здания аэропорта.
— Ну, чего скрючились как эмбрионы? — косится на нас каплей. — Юркин, а ну-ка, давай песню!
Следующий сбоку строевой старшина Жора Юркин с готовностью кивает, и в строю что-то щелкает
Есть герой, в мире сказочном,
Он смешной и загадочный,
На крыше дом, ну а в нем живет он,
Толстый Карлсон!
орет экипажная "Комета", заблаговременная заряженная новыми батарейками.
— Хруп, хруп, хруп, — в унисон скрипит под ботинками снег, и мы прибавляем ходу.
Ровно отмахивающий рукой чуть впереди помощник оборачивается, и благосклонно кивает головой в щегольской мичманке. Он напрочь лишен слуха и ему до лампочки, кто и что поет. Главное, чтоб строй шел четко и молодцевато.
Малыши просят Карлсона,
Рассмеши нас пожалуйста,
Нам скучно жить без тебя чудак, наш
Старый Карлсон!
выдает очередной куплет "Комета".
-Хруп, хруп, хруп, — скрипит снег, и кто-то из наших озорно свистит.
У ярко освещенного здания стоят одетые по — зимнему пассажиры и с интересом взирают на необычную процессию.
— Откуда вы такие веселые?! — слышится из толпы чей-то голос.
— С крыши! — следует ответ, и все смеются.
— А-атставить разговоры! Правое плечо вперед! — командует капитан-лейтенант, и мы топаем мимо вокзала к стоящему неподалеку "ЛАЗу".
В автобусе тепло и за рулем дремлет водитель.
Потом следует перекличка, дверь закрывается, и мы уезжаем. К новому месту службы.
"В закрытом гарнизоне-1"
На Севере весна. Залив, с застывшими у пирсов темными тушами лодок радует глаз ультрамариновой синью, по высокому небу бродит серебряный шар солнца, на сопках тают остатки снега.
Глубоко вдыхая легкий солоноватый ветерок, и чуть помахивая стильным кейсом, Пузин неспешно шагает по бетону рабочей зоны в сторону гарнизонного поселка.
На нем щегольская, с позеленевшим "крабом" мичманка, легкое, с золотыми пуговицами пальто и белый пуховый шарф.
Полчаса назад старший лейтенант сдал суточное дежурство по кораблю и впереди целое воскресенье.
— Для начало нужно выспаться, — думает Пузин, ну а потом учинить стирку и вечером навестить кабак.
Вместе с еще одним офицером, молодым лейтенантом, он живет в офицерской гостинице и начинает подумывать о женитьбе. Как сказал замполит, она способствует карьерному росту и сильно расширяет кругозор.
Расти Пузину хочется, да и кругозор расширить не мешает.
Миновав КПП с хмурым мичманом внутри, он выходит за ворота, поднимается на пологую сопку и закуривает.
Внизу, в предутреннем тумане раскинулся поселок. По северным меркам он велик — десятка три пятиэтажек, пяток высотных домов, пару гостиниц, ДОФ, школа, а в центре площадь с озером и длинный универмаг. В сторону юга, исчезая за скалистым плато, уходит траса на Мурманск, с въездным контрольно-пропускным пунктом и задранным вверх шлагбаумом.
— Так, — обозрев привычную панораму, смотрит Пузин на стрелки своего "Полета". — Надо взять чего-нибудь поклевать, а заодно и выпить. Отщелкивает в сторону окурок и начинает спускаться к ближайшим домам.
В уже открытом, но еще пустом гастрономе, вежливо раскланявшись со знакомой продавщицей, старший лейтенант покупает полкило ветчины, головку сыра, халу и бутылку армянского коньяка.
— Пожалуйста, — поет продавщица и, сияя многочисленными перстнями на пальцах, вручает ему бумажный пакет.
— Благодарю, мадам, — с чувством произносит Пузин и направляется к выходу.
Потом, весело насвистывая и предвкушая холостяцкий завтрак, он неспешно идет в сторону "вертолетки", (так называется выстроенная на сопке часть поселка), над которой господствует куб гостиницы.
Несмотря на позднее утро, кругом пусто. Только у ДоФа, под присмотром караульного, лениво шаркают метлами десяток сонных матросов с гауптвахты, да между домами, справляя собачью свадьбу, весело носится стая псов.
Для флотского гарнизона картина привычная и вполне понятная. Все неделю его мужская часть с утра до ночи торчала на лодках или болталась в море, а женская скучала без мужской ласки. Потом, в субботу, все это наверстывалось, и следовал предвоскресный глубокий сон. А после, часов эдак в десять, все население просыпалось и культурно отдыхало.
Одни неспешно дефилировали по площади, навещали магазины и гуляли со своими отпрысками у озера, вторые садились на летнюю "Комету", рейсовый автобус или в собственные "жигули" и отправлялись в мурманские "березку" и рестораны, а третьи, готовились навестить вечером свой родной и оторваться там по полной программе.
Взобравшись по широкому деревянному трапу на сопку и дав пинка здоровенному догу, который пытался умыкнуть ветчину из пакета, старший лейтенант прибавляет ходу и направляется к гостинице.
По дороге ему встречаются две хорошеньких женщины, которые стуча каблучками и весело смеясь, проходят мимо. Пузина овевает запахом дорогого парфума, он оглядывается и сглатывает слюну. Стройные, ножки так заманчиво семенят, а от круглых попок спирает дыхание.
И таких красоток в гарнизоне целый букет. Их привозят офицеры в качестве жен из Москвы, Ленинграда и Киева, покоряя девичьи сердца черной формой, золотыми кортиками и неслыханными окладами.
— Все. Как только вернусь из автономки, женюсь, — думает Пузин, взбегая по крутым ступенькам, и тянет на себя прозрачную дверь гостиницы.
На первом этаже, в пустом холле, спит в мягком кресле какой-то командировочный, в кожаном плаще и шляпе, а за стойкой регистрации мелькает спицами розовощекая упитанная бабулька.
Кивнув ей, старший лейтенант проходит по вытертому ковру за стеклянную перегородку, примыкающего к холлу кафе.
Там, за одним из уставленных бутылками столиков, сидят два небритых соседа по этажу, лениво дымят сигаретами и тянут шампанское.
— О! Вовка! — оживляются парни. Давай, брат, дерни шампузика!
— Чего это вы с утра? — пожимает им руки Пузин. — Не рано?
— Не, — пускают те вверх колечки дыма. — После завтра тю-тю, уходим в автономку. К берегам любимого "дяди Сэма".
— Ну что ж, как говорят семь футов под киль, — берет протянутый стакан Пузин и выпивает стоя.
— Может посидишь с нами? — спрашивает один из офицеров и звонко бахает пробкой.
— Нет, я пас, — отрицательно вертит головой Пузин. После вахты, надо покемарить.
— Ну, как знаешь, говорит второй и снова наполняет стаканы.
— Привет Людочка, — направляется к барной стойке Пузин. За ней скучает бальзаковских лет дама, с пышным бюстом и томными глазами.
— Привет, — отвечает она сочным контральто, — слушаю.
— Вражеские сигареты есть?
— Холеная рука, с перламутровым маникюром, извлекает из-под прилавку яркую пачку "Мальборо" и шлепает на стойку.
Пузин ее забирает, сует даме трешку и, насвистывая, направляется к выходу.
Миновав холл и поднявшись по широкой лестнице на третий этаж, он идет по скрипящему паркету вдоль длинного, с запахом "шипра" и застарелого сигаретного дыма коридора, толкает одну из высоких дверей и заходит внутрь.
В оклеенной потертыми обоями комнате, с казенной "омисовской" мебелью и портретом Хэмингуэя на стене, за столом сидит вихрастый, в трусах и тельнике парень и что-то лихорадочно пишет в черной офицерской тетради.
— Привет, рыжий, — брякает пакет на стол Пузин. Чем занимаешься?
— Да вот, готовлюсь к политзанятиям, — отвечает тот и тяжело вздыхает. — Ты ж знаешь, в понедельник зачет, а у меня ни одной работы классиков.
— Прорвемся — ловко набрасывает на крючок мичманку Пузин и стягивает пальто. — Давай, бросай эту мутотень, будем завтракать.
Чуть позже, дернув по сто пятьдесят, они активно работают челюстями, и лейтенант жалуется на службу.
— Представляешь, Вов, — с обидой говорит он. — Вчера наш старпом меня вздрючил, а потом вызывает к себе и спрашивает, — Маркин, ты хоть знаешь, что такое современный лейтенант?
— Знаю, — говорю, товарищ капитан 2 ранга, — не пальцем деланный.
— Ни хрена ты не знаешь! — орет. Современный лейтенант это человек с глазами дохлой селедки. Не то, что моряка выебать, по земле ходить боится!
— Так прям и сказал?! — откидывается на спинку кресла и весело хохочет Пузин.
— Ну да, — обижается собеседник. — Чего ржешь?
— Эх Жека, Жека, — похлопывает его по плечу Пузин. Когда я начинал в Полярном, так на нашей лодке, когда собирали командный состав, по "каштану" объявляли "Всем офицерам и лейтенантам, прибыть в кают-компанию". Чувствуешь? И ничего, пережили!
— А еще, сука, он меня сегодня на сутки в наряд поставил, начальником патруля, это как?! — наклоняется Жека к Пузину.
— Нормально, — пожимает тот плечами, — погода хорошая, красиво оденешься и погуляешь. И снова набулькивает стаканы.
Потом они убирают остатки трапезы, Пузин переодевается и выходит из номера, принять душ, а Маркин продолжает конспектировать. Теперь поперек тетради.
Просыпается старший лейтенант от яркого света. Комната залита солнечными лучами, за фрамугой приоткрытого окна весело чирикают воробьи и слышен звон капели.
Пузин шевелит пальцами ног, потягивается и сладко зевает.
Гостиница тоже проснулась и полна звуками. В соседнем номере кто-то возится и стучит железом, сверху доносится веселый хохот и звон гитары, где-то внизу, справа монотонно ухает стереофоническая колонка.
Пузин встает, усаживается на подоконник и закуривает.
Солнце висит в зените и внизу, в поселке, весело кипит жизнь. Вокруг озера, в центре которого плавает стая уток, с визгом резвится и носится детвора, по площади и у ДОФа, откуда доносятся звуки музыки, неспешно дефилируют расфранченные пары, а по асфальту улиц разъезжают новенькие автомобили.
— М — да, недурно, — довольно хмыкает Пузин и сплевывает за окно.
Потом он гасит сигарету в служащей пепельницей банке от пайковой икры, открывает небольшой, стоящий в углу холодильник и извлекает оттуда запотевшую бутылку боржома.
Выпив половину и довольно крякнув, он ставит бутылку на стол, тычет пальцем в клавишу купленного по случаю "Грюндига" и комната наполняется ритмами "Бони-М".
— Багама, багама-мама! — вторит в такт Пузин и, покачивая мускулистым торсом, с наколотой на предплечье лодкой, отправляется в совмещенный с комнатой умывальник, стирать носки и кремовые рубашки.
Когда через час кассета заканчивается, и бобина начинает вертеться вхолостую, он появляется из умывальника, допивает боржом, и с чувством выполненного долга усаживается в кресло.
Потом смотрит на стоящий на тумбочке будильник, надевает спортивный костюм и спускается вниз.
Теперь в кафе народу больше. За несколькими столиками сидит десяток постояльцев и звенит вилками о тарелки. Пузин кивает знакомым, заказывает двойную яичницу, салат, оладьи и сок.
— Вовка, давай сюда, — машет ему из угла бородатый капитан-лейтенант в кителе и Пузин семенит в ту сторону.
— Здорово, чертяка! — радостно восклицает он и плюхает поднос на стол. Затем офицеры заключают друг друга в объятия и весело гогочут.
— Когда пришли? — хлопает Пузин бородатого по плечу.
— Утром, — отвечает тот и блаженно улыбается.
Зовут капитан-лейтенанта Виктор Туровер, он однокашник Пузина по "ленкому" и служит помощником на соседней лодке.
— Ну, рассказывай, Витек, как отходили — наклоняется к Туроверу Пузин.
— Все путем, Вова, — подмигивает ему приятель. Небольшой дайвинг до Бермудов и через три месяца мы снова дома. — Как сегодня, в кабак идем?
— Обижаешь, начальник,— разводит руками Пузин и оба смеются.
— Ну, я сейчас на лодку, — отлучился на час, — а вечером встретимся.
Когда приятель уходит, Пузин ест яичницу и предвкушает интересный вечер.
Возвращение ракетоносцев с боевого дежурства, в гарнизоне всегда праздник и отмечается бурно. Причем женатики делают это в кругу семьи, а холостяки, по давней традиции, в ресторане. И до глубокой ночи в нем гремит музыка и царит веселье.
