— Да погодите вы, Голес... — начал я укоризненно, но тут мне помогли.
Девочка, которая слушала наш разговор с все возрастающим любопытством, вдруг набрала полную грудь воздуха и заорала, заставив нас обоих вздрогнуть:
— Я — хочу — пи-ить!!! Ты чего к нам лезешь?! Уйди отсюда, пришел, понимаешь, и командует! Пить хочу, пить!!!..
В коридоре зашумели голоса. Девчонку, похоже, тут многие знали, и ее вопли взбудоражили специалистов всех номеров сильнее, чем неведомые посторонние на территории.
— Борис, у вас там все нормально? — крикнул кто-то, обращаясь, видимо, к парню с блокнотом, который почему-то никак не возвращался.
— О Господи, — пробормотал Голес, почти с ненавистью глядя на девочку.
Она примолкла, ожидая.
— Ладно, — наконец, решился он, — я принесу тебе. Где ключи от комнаты?
— Там, — малютка указала пальцем на гвоздь, вбитый в стену у дверного косяка. На нем болтался плоский ключ с клеенчатой биркой "307".
— Хорошо. Я вас закрою.
Он вышел, два раза повернув ключ в замке и сказав кому-то: "Все хорошо, девочка просто капризничает".
— Я не капризничаю, — пожала крохотным плечиком моя малышка и вдруг поманила меня пальцем, кивая куда-то в угол. — Возьми трубку, скажи: "Центральный".
— Как же ты сообразила? — я удивленно вглядывался в ее большие хрустальные глаза.
— Он хочет сделать тебе плохо. Я знаю. Он гадкий, он, если захочет, убьет и маму, и тебя, и меня.
Торопливо поцеловав в щеку, я оставил ее на стуле и подбежал в небольшому телефонному аппарату, притаившемуся на тумбочке за стеллажами.
В трубке раздался гудок, и приятный женский голос произнес мне в ухо:
— Коммутатор.
— Центральный, пожалуйста, — попросил я.
— Ждите.
Щелкнуло, запел тонкий зуммер, и другой голос, мужской, весомый, как контрабасный аккорд, представился:
— Центральный пост, Изумрудов, слушаю.
— Будьте добры, — как можно спокойнее сказал я, косясь на дверь, — разыщите специалиста-один Трубина, пусть возьмет охрану и подойдет в кабинет триста семь.
— Что-то случилось? Охрана вся на объектах.
— Требуется помощь его родственникам, дочери и внучке. Здесь человек, который, кажется... кажется...
— Он посторонний? — контрабасный голос встревожился.
— Да, посторонний, из города... — я торопливо придумывал, что еще сказать такого, что заставило бы его поспешить. — Он выдает себя за дознавателя, но... странно себя ведет. Угрожает, не выпускает никого из комнаты, надел на женщину наручники... — я умышленно не объяснил, о какой женщине идет речь. — Ребенок боится.
— Хорошо, сейчас разберемся, ждите! Борис, а это ты, что ли?.. — голос вдруг сделался испуганным.
— Да, — буркнул я и повесил трубку.
Голеса все не было. Я вернулся к девочке, сел рядом, погладил ее по голове, переводя дыхание.
— Что сказали? — поинтересовалась малютка.
— Сказали, разберутся, — я пожал плечами.
— Ага, — она кивнула. — теперь начинай злить этого лысого хрена.
— Помилуй Бог, да зачем же?
— А затем, — она поглядела на меня, как на неразумное дитя, — что охранник придет. Вы должны ссориться, он должен быть злым, кричать, понимаешь? Не давай ему спокойно разговаривать. У нас охранники не любят, когда кто-то орет.
Я покивал, все больше удивляясь ее сообразительности.
Еще несколько минут было тихо. То, что нет Голеса, меня не удивляло. Возможно, в буфете очередь. Но куда Борис-то девался? Неужели туалет так далеко? Или Ивкина там надолго застряла? А может... может он все-таки правильно понял мои отчаянные взгляды и пошел за помощью, отпустив продавщицу на все четыре стороны?..
Завертелся ключ, и я напрягся. Девочка же равнодушно уткнулась в чистый лист бумаги, разрисовывая его какими-то каракулями.
Вошел Голес, недовольный и какой-то взъерошенный, с бутылочкой лимонада в руках:
— Вот и я. Держи, — он ловко откупорил бутылку о край стола и протянул ее малышке. — Ну что, Эрик, поговорим все-таки?
— Поговорим, — я сложил руки на груди, стараясь глядеть на него без боязни.
— Хорошо, — он придвинул себе стул и уселся. — Черт, здесь действительно что-то случилось. Никого не найдешь, пришлось ради этой воды во все двери ломиться...
Я молился, чтобы он не заметил телефона, и одновременно судорожно обдумывал, чем бы его разозлить. Не умею я играть у людей на нервах, не дано мне это, даже Хиля как-то заметила: "Ты тюфяк, Эрик. У тебя костей внутри нет, одна вата". Лучший выход для меня в любой ситуации — вежливое бегство. А тут еще, как специально, у Голеса поднялось настроение, он заметно приободрился и уставился на меня с отеческой заботой:
— Ты-то пить или есть не хочешь? Разговор будет долгий.
— Нет, спасибо, — я улыбнулся ему, мучаясь необходимостью сказать сейчас какую-нибудь гадость.
— Ну, тогда поехали. Значит, по твоим словам, вчера около половины шестого ты вышел из своей конторы и двинулся не домой, а в сторону магазина промышленных товаров. Почему?
— Я же говорил: дома у меня живет знакомый. Мне неприятно с ним общаться.
— Почему?
— Он слишком много говорит. Мне не нравятся эти разговоры.
— Разговоры — о чем?
Я вдруг на мгновение ухватился за это и чуть не ляпнул: "Он утверждает, что прибыл из другой страны. И не просто прибыл, а сбежал оттуда, воспользовавшись паникой при взрыве", но вовремя прикусил себе язык. Хватит уже жертв. Больше никого — и никогда — я не подставлю, чтобы выкрутиться. А от человека, живущего в моей квартире последние две недели, избавлюсь сам, более честным способом.
— Я спросил: о чем вы с ним разговариваете? — терпеливо повторил Голес.
— Да так, пустая болтовня.
— Эрик, не ври мне! — он повысил голос, чуть хлопнув ладонью по столу. — Я же вижу, что ты врешь. Он из этих... из недовольных, да? Он имеет отношение к взрыву в кафе?
— Да нет, конечно. Мне кажется, его все это не волнует. Но он мне неприятен, и я решил вчера не возвращаться домой, пока он не заснет.
— Почему его не выгнать, если это такой обременительный тип? — удивился дознаватель, глядя на меня в прищур век холодными глазами.
— Я знаю его тринадцать лет. Не могу вот так просто — взять и выгнать.
Он нетерпеливо поерзал на стуле:
— Ну ладно, это потом. А зачем ты пришел в магазин?
— Холодно было. Зашел погреться и увидел, как Трубин покупает куртку. Ну, а потом все произошло, как я рассказал, за исключением того, что никакого человека со шрамом в магазине не было.
— Но Ивкина знает его!
— Мало ли откуда... А может, вообще путает, есть же одинаковые фамилии.
— Странно, что это ты вдруг ее выгораживаешь? Вы — одна компания? — Голес придвинулся ко мне. — Слушай, помоги мне! — его интонации вдруг стали почти кошачьими. — Ты поможешь мне, а я позабочусь, чтобы ты прошел по этому делу всего лишь как курьер. Сам подумал: что — кража, что — это, все равно пять лет. Только за кражу ты поедешь ямы под ветряки копать на берегу холодного моря, а поможешь мне — и я устрою тебя в отличное место, у меня знакомый там начальником. Тем же бухгалтером будешь работать, спать не на нарах, а в общежитии. Кормят неплохо. Ну — как?
— Вам-то что за радость? — я искренне растерялся.
— Мне сорок восемь лет, — дознаватель криво усмехнулся. — Сколько я дел раскрыл? Настоящих, серьезных?.. Больно. Нормальной работы хочется, а подсовывают всякие кражонки. Недавно вон расследовал... нет, ты послушай, как это звучит — расследовал! — дело об ограблении ларька мороженого, — усмешка превратилась в гримасу. — Страсть как интересно! Одно убийство было в моей практике — всего одно! Кстати, "лакмус" помог. Парень зверски убил двадцатилетнюю девушку, единственную дочь у родителей. Жил с ней без регистрации, а она, глупая, его так сильно любила, что даже не написала заявление в Моральный отдел. Никто ничего не знал. Когда приходил инспектор, этот негодяй прятал девчонку в шкаф — и так восемь месяцев, пока терпение ее не лопнуло и она не пригрозила, что заявит о нарушении морали. Тогда он ее и отравил: подсыпал в кофе два грамма "Ловкой кошки", а тело закопал на пустыре. И все, шито-крыто. Если бы не "лакмус", ни за что бы его не разоблачили, так и ходил бы среди нас.
— Что, сам признался? — невольно удивился я.
— А куда ему было деваться? Признался. Дали двадцать лет лагерей с полным поражением в правах и отправили на север. А не убил бы, мог отделаться пятью годами спецгородка за аморалку — это все-таки не урановые шахты, разница есть. Кстати, знаешь, как действует "Ловкая кошка"? Это крысиный яд, антикоагулянт, вызывает несвертываемость крови. Мучения страшные, поверь. На труп глядеть было невозможно.
— Ну хорошо, а если у человека просто ненормальная реакция? Может же "лакмус" ошибаться?
Дознаватель засмеялся:
— Не "лакмусом" единым живо правосудие, мы-то тоже не задаром хлеб едим, — пальцы его, вцепившиеся в спинку стула, пошевелились. — Хотя иногда кажется, что — задаром. Много нас, а толку — чуть. Девять нераскрытых ограблений за прошлый год, и семь из них — вот эти. С шилом. Ну ладно, признаюсь, здесь я оплошал. Поверил в твои сказки, рапорт по начальству подал, группа уже создается для расследования. Ладно. Будем считать, эта кража раскрыта. Но настоящие-то дела, где они?
Я пожал плечами, начиная нервничать: никто почему-то не приходил мне на помощь. Не возвращались и Борис с продавщицей, о которых Голес, кажется, на время позабыл, занятый мной.
Пора было его злить — но как? Если войдет охранник и увидит, что мы мило беседуем, не получится ли так, что он просто вежливо закроет дверь и исчезнет?..
Подсказала мне девчонка, которая слушала разговор, напряженно опустив голову:
— Начальником хочешь стать, дядя? — поинтересовалась она, не отрываясь от своего бессмысленного рисунка.
— Кто, я? — осекся Голес.
Я засмеялся. Устами младенца, как говорится, глаголет истина — от этого никуда не денешься. Она ведь была совершенно права, и я отлично понимал, что не жажда интересной работы движет симпатичным подушечным человечком, а элементарное желание хоть напоследок продвинуться по службе, занять какое-то вакантное место этажом выше, прикрепить лишнюю нашивку на рукав, заработать льготы к пенсии... Он предлагал мне сесть в тюрьму ради этого — да еще по такой статье, что потом всю жизнь не отмоешься.
— Извините, — сказал я отчетливо, чувствуя, что на моем лице застряла и никак не сходит предательская понимающая улыбка, — извините, не могу. Я виноват только в краже. А Трубин, если вы помните, сказал, что претензий ко мне не имеет. Думаю, он скажет это и в суде. Остальное — ваши фантазии, и участвовать в них я не буду.
— Угу, — он отодвинулся. — Хорошо. А таком случае и ты, и Полина твоя малолетняя — оба загремите на двадцать лет. Я хотел, как лучше.
— А Полина здесь при чем? — я перестал улыбаться. — Она просто бабку искала.
— Ты мне не рассказывай — бабку! — вдруг разъярился Голес. — Ты это кому другому расскажи! Фамилии она не знает, номера социальной карты не знает, а имя я тебе и сам могу придумать! Бабку... Ишь ты. Будешь говорить? Ну? — его острые пальцы неожиданно впились в мое плечо, причинив боль.
Я попытался освободиться, дернулся, но он держал слишком крепко.
— Пустите, — пробормотал я.
— Не пущу! — он выглядел издевательски веселым. — А вот не пущу, и все — что ты делать станешь, сопляк? — его закаменевшее лицо придвинулось совсем близко, а свободная рука неожиданно, повторяя, как в кошмарном сне, движение беленькой Беллы, коснулась повязки, закрывающей мой левый глаз. — Будешь признаваться? Государство наше хотел утопить? Ну?!.. — пальцы надавили, и я взвыл. — У входа стоит моя машина с водителем, там такой на тебя компромат — не вылезешь.
Меня озарила новая мысль, и я выкрикнул, плохо понимая, что делаю:
— Да вы сами эти листовки и подсунули туда!..
Голес вспыхнул, сделавшись сразу лет на десять моложе от румянца, залившего щеки:
— Говнюк паршивый, ты в чем государственного дознавателя обвиняешь?! — пальцы зарылись в марлю, и я почувствовал, как из правого, здорового, глаза льются слезы. Боль была ужасной, сильнее даже, чем в тот момент, когда я встретился в темноте с проволокой.
— Прекратите! — я стал слепо отбиваться руками, но он навалился на меня, словно собираясь задушить, и давил все движения, повторяя со злой радостью:
— Не трепыхайся, не трепыхайся, хуже будет!..
"Куда уж хуже", — подумал я и мельком удивился, что девочка за своим столом молчит. Она должна была орать при виде такого зрелища, как резаная, ведь картинка явно не для детских глаз. К тому же — она уверена, что я ее отец, исчезнувший год назад неизвестно куда...
— Голес! Хоть ребенка уведите, что ж вы в самом деле!..
Дознаватель машинально обернулся, открыв мне обзор, и я чуть не закричал от неожиданности: девочки в комнате не было.
В эту минуту за стеллажами зазвонил телефон.
* * *
Дом, где мы с Хилей получили квартиру, стоял в стороне от других, на голом, совсем без деревьев, месте — раньше я никогда не забредал в этот район и даже не предполагал, что он существует в нашем городе. Мне казалось, что на реке, широкой, грязной, всегда полноводной и шумной, могут быть только склады и доки, ну, в крайнем случае, несколько общежитий для речных рабочих, поэтому адрес, указанный в нашем ордере, меня очень удивил: Набережная, 29.
Вообще-то отдельная квартира нам с Хилей пока не полагалась, и я подозреваю, что это явилось чем-то вроде "папиного" подарка на свадьбу. Можно лишь догадываться, какие свои связи ему пришлось для этого подключить: многие молодые пары ждут жилье годами. Но спросить я не решился. Так повелось с самого детства: никогда не задавать лишних вопросов.
Ордер мне торжественно вручили сразу после болезни, в первый же рабочий день, и толстушка-машинистка, которая когда-то спрашивала меня о ребенке, заметила мимоходом: "Ну вот, теперь и дочку можно заводить". Она была уже заметно беременна, но новенькое обручальное кольцо надежно защищало ее от сплетен.
Смотреть квартиру мы поехали в ближайший выходной, и сразу выяснилось, что добираться на набережную неудобно и трудно, а жилой район сильно смахивает на самые настоящие трущобы. Впрочем, это нас не волновало. Вылезая из автобуса на продуваемой всеми ветрами площадке, отделенной от мутной воды лишь низеньким чугунным парапетом, мы сразу увидели свой дом и замерли, пораженные.
Высокий — и не скажешь, что пять этажей, сложенный из массивного красного кирпича, старый, с эркерами, колоннами при входе, черной лестницей, маленькими балкончиками, с крышей, утыканной печными трубами, он возвышался над окрестными двухэтажными бараками молчаливой громадой. Мне он показался немного асимметричным и даже бестолковым, но неведомому архитектору, наверное, было виднее, как строить свое детище. На балконах качалось белье, какая-то молодая мама пела во дворе над детской коляской. Двор был огромный, с корявыми старыми кленами и расшатанными скамейками, и в дальнем его конце, у разрушенного фонтана, я с внезапным щемящим чувством разглядел играющих девчонок — совсем как в другом месте и в другое время. Разве что одеты девчонки были получше.
