Большинство людей грызунов не боится. Что в мышке страшного? Но Крюгер с рождения испытывал перед этими безобидными существами панический, бесконтрольный, сводящий с ума ужас, поэтому, почувствовав на себе мышь, он заорал так, что весь первый узел дружно отшатнулся назад. За криком последовала серия странных инстинктивных движений: начальник штаба изо всех сил ударил себя по уху, стряхнув несчастное животное за ворот своего камуфляжа, подскочил на месте и вдруг побежал куда-то вперед, к центру плаца, извиваясь всем телом и колотя себя ладонями по бокам и груди, словно его кусали блохи. При этом он визжал тонко и пронзительно, совершенно как девочка-подросток, которой ткнули в лицо пауком, и высоко вскидывал ноги в огромных шнурованных ботинках. Это напоминало какой-то экзотический танец народов Полинезии или пляску человека, укушенного тарантулом, уж кому какое сравнение больше нравится. Глаза его, и без того слегка выпученные, прекратились в два огромных бессмысленных шара, наполненных ужасом и отчаянием от того, что мышь, попавшая за шиворот, продолжала, видно, там возиться в поисках выхода, и прибить ее через ткань у подполковника Урусова никак не получалось...
Полк лежал. Лежал и командир, которого не стало видно за краем трибуны, лишь микрофон доносил до публики его хриплые беспомощные стоны. Староста плакал, воздев очи к небу и моля Бога о пощаде. Майор Голубкин, закрыв руками красное зареванное лицо, медленно оседал на асфальт, а Леша Устинов, нежно обняв его за плечи, пытался помешать обмороку и все повторял: "Товарищ майор, товарищ майор, а там из дома опять жильцы смотрят...". "Он все еще танцует?" — совершенно по-булгаковски, беспомощным голосом профессора Преображенского из фильма "Собачье сердце", спросил майор. "Танцует", — заверил Леша, вызвав у начальника новый приступ счастливых слез.
Аля с Таней стояли, обнявшись, как две сестры перед лицом опасности, и молча смотрели на начальника штаба. Позади них надрывались от хохота шестьдесят женщин-военнослужащих, но девушки были до странности серьезны, наверное, потому, что обе впали в ступор и просто смотрели, как Крюгер сражается с мышкой. Это была поистине историческая битва, которая позже вошла в анналы под названием "Большая Мышиная Возня".
К сожалению, до наших дней не дошли сведения о том, что подумали обитатели ближней к полку девятиэтажки об этом необычном утреннем построении. Скорее всего, им понравилось, потому что еще час после того, как Крюгера спасли и привели валерьянкой в чувство, на балконах дома торчали отдельные личности, не утратившие надежды на продолжение концерта.
Спас начальника штаба подоспевший начмед Павлов, который мышей не боялся и извлек грызуна из каких-то потных недр жертвы, к всеобщему удивлению, живым, хотя и здорово напуганным. На том развод объявили законченным, и полк нехотя разошелся.
Был вторник, двадцать пятое мая. До визита президента оставалось трое суток.
* * *
— Заходи, заходи! Ты-то их не боишься?.. А то начнешь еще голосить, я вообще слух утрачу.
Майор Голубкин в расстегнутой форменной куртке сидел за столом, на котором дымились две чашки кофе, лежал в бумажке нарезанный сладкий кекс и весело блестела на солнце трехлитровая банка с мышью. Кто-то озаботился подстелить мужественному зверьку свежей травы и поставить пластмассовую крышечку с чистой водой. Теперь малютка понемногу отходил от потрясения и уже начинал принюхиваться.
Аля прижала руки к груди и сказала совершенно искренне:
— Юрочка, милый, это было потрясающе!..
— Фирма веников не вяжет, — слабый от пережитого стресса, майор лениво помешивал свой кофе и щурился, словно большой отдыхающий кот. — Побольше бы таких удачных разводов, и я стал бы здоровым человеком. Лешу видела? Как он там, жив?
— Да, и даже успокоился, — Аля взяла в руки банку и подняла ее на свет, умиленно улыбаясь. — Какой маленький... Мышулька ты моя бедная, чуть не убил тебя этот мерзкий лупоглазый дядя...
— Меня лучше пожалей, а не мышульку, — обиделся Голубкин. — Кстати, мы с народом посовещались и решили назвать его Ванечкой в честь крестного папы. Бойцы уверены, что это — самец, но тут без увеличительного стекла не скажешь, поэтому я мыслю так: если самец, то полностью будет Иван, а если самка, то Ванесса. Конгениально, Киса?..
Смеяться Аля больше не могла. Молча поставив банку на стол, она подошла к майору, обняла его за шею и с громким звуком чмокнула в нос:
— Юрка, ты знаешь о том, что я тебя люблю? Даже не просто люблю, я от тебя буквально тащусь!
— Нет, а развод мне сегодня понравился!.. — он привычно посадил девушку к себе на колени. — Не дай Бог кто сейчас войдет, да?.. Впрочем, никто не войдет, я их давно от этого отучил. Теперь давай, рассказывай папе, что вы там с Танькой так горячо обсуждали? Могу я поучаствовать в вашей мелкой пакости или это чисто женское дело?..
— Да, чисто женское, — Аля отвела глаза. — Я советовалась с ней по медицинскому вопросу.
Майор Голубкин слегка нахмурился:
— У тебя что, проблемы какие-то по этой части?
— Да нет, не бойся! — девушка засмеялась. — Я ничем таким не болею, если ты подумал...
— Вот черт, — он больно ущипнул ее за бок. — Не надо приписывать мне мысли, которых не было. Подумал я, видите ли... Просто ты — невинное дитя в руках маньяка, вот я за тебя и волнуюсь.
— Юра, ты не маньяк, — очень серьезно сказала Аля. — Ты самый нежный и ласковый мужчина на свете.
— Можно подумать, ты много знала в жизни мужчин, — фыркнул майор. — Так что у вас с Татьяной? В чем вопрос-то?
— У меня просто желудок болит, — девушка смущенно отвернулась, изо всех сил делая вид, что поглощена разглядыванием мыши.
— Доигралась! — Голубкин силой повернул ее лицо к себе и взял с бумажки кусок кекса. — Ну-ка, рот открывай, кормить буду. Давай, скажи: а-а...
В дверь деликатно постучали.
— Нельзя! — рявкнул Голубкин, ласково пересадил Алю на стул, вручил ей кекс и уселся на место. — Теперь можно.
Заглянул посыльный штаба:
— Товарищ майор, через час к командиру, он сказал, чтобы никто никуда не отлучался. И включите телефон, он вам дозвониться не может...
— А где наш храбрый Терминатор? — поинтересовалась Аля.
Посыльный засмеялся, боднув головой косяк:
— У себя. Отдыхает после битвы с мышью.
— Ладно, свободен! — кивнул ему майор, подождал, пока дверь закроется, и вдруг наклонился к девушке, словно собираясь открыть ей огромный и важный секрет. — Мне кажется, Сашка, что Крюгер там, на разводе, описался. Только никому не говори, это тайна! Клянись, что ни одна душа, кроме Татьяны, Леши, Игоря и Старосты, об этом не узнает!..
Але было хорошо. Она не могла ничего — ни смеяться, ни есть, ни разговаривать, просто сидела с забытым кексом в руке и глупо улыбалась. Все вокруг было отлично, все получалось, мечты сбывались, и ни одно облачко пока не возникло на горизонте этих светлых счастливых дней.
— Юра, — наконец, через силу выговорила она, — мне сейчас надо кое-куда отлучиться. Только ты не обижайся, хорошо?..
— Что, неужели так серьезно с желудком?
— Да нет! — она все-таки засмеялась.
— А куда?.. Я думал, посидим, поворкуем, пользуясь тем, что наш крепыш временно недееспособен.... А ты меня сразу бросаешь. Нехорошо, Александра, несправедливо, я ведь и для тебя старался, между прочим.
— Юра, милый, поверь, что это необходимо, — твердо сказала Аля. — Ты поймешь, для чего. Но не сейчас. Иначе тебе неинтересно будет. Я обещаю, что вернусь очень скоро, но не спрашивай, куда я иду.
— Тайны какие-то... — проворчал майор, демонстративно придвигая к себе лист с кексом. — Хорошо. Буду питаться, восстанавливать нервную систему. Долго не шляйся, мне еще в парке торчать до второго пришествия...
Она вышла, плотно прикрыла дверь кабинета и вдруг остановилась, почувствовав, как что-то темное и страшное буквально резануло внутри, и из души брызнула кровь. "Я скоро тебя потеряю. Не может быть, чтобы это продолжалось долго. Все кончится в один день, и тогда я просто умру, потому что совсем не могу без тебя жить..." — эта мысль заставила ее почти бегом вернуться обратно, броситься от двери к единственному своему человеку и торопливо, словно сейчас он должен был исчезнуть, обнять его.
— Юра, — сказала она, задыхаясь от подступающих слез, — пожалуйста, не уходи, побудь со мной еще...
— О, Боже! — он поперхнулся от неожиданности и закашлялся. — Что там такое за две секунды произошло?.. Куда я ухожу? Я сижу и жду тебя, а вот ты неизвестно куда умчалась...
— У меня сейчас было предчувствие какое-то.... Не знаю, — Аля взяла себя в руки. — Прости. Показалось. Я просто очень боюсь тебя потерять, даже думать об этом не могу, так страшно становится...
— Мы служим вместе шесть дней, — майор засмеялся. — И уже, кстати, много чего успели натворить. Я... я тебя люблю, как человека, Саш. Как дочку. Все будет хорошо. Личную жизнь можно совмещать с работой, если и к тому, и к другому относиться серьезно. У нас это получится. Мы еще на природу поедем, я тебе башню внутри покажу, там штуковина одна есть.... Ну, не грусти. Пожалуйста! — глаза его, несмотря на улыбку, были грустными. — Может быть, и не все получится, как мы хотим, но мы же будем стараться.... Знаешь что, не ходи ты никуда сейчас, лучше попьем кофейку, поболтаем. Не могу я, когда ты плачешь, я даже дочкины слезы легче переношу...
— Это нужно, — Аля погладила его по щеке и с сожалением отошла. — Можно упустить момент. Подожди меня, я скоро.
...У начальника штаба долго не отзывались на стук, потом в кабинете глухо скрипнула дверца шкафа, и голос Крюгера неохотно буркнул:
— Пожалуйста.
— Можно, Иван Антонович?.. — Аля робко просочилась в обширное светлое помещение с люстрой и паласом, прикрыла за собой дверь и паинькой встала перед массивным полированным столом. — Я вам не помешала?..
Подполковник Урусов, как видно, до такой степени не ожидал ее визита, что просто утратил дар речи.
— Извините, я просто зашла спросить, как вам понравилась "Катюша", — медовым голоском пропела девушка и очень артистично захлопала накрашенными ресницами. — Не очень плохо было? Жить можно?..
Крюгер как-то неуверенно повел плечом и вдруг покраснел:
— Ну, что ты, Саша, это высший пилотаж.... Где ты так петь научилась? В пионерском лагере?..
Аля обратила внимание, что он переоделся из камуфляжа в повседневную форму и даже зачем-то прицепил на грудь сверкающую юбилейную медаль на шелковой ленточке.
— Вам, Иван Антонович, вот так больше идет, чем в пятнистом, — ласково сказала она, сияя всеми черточками лица. — В пятнистом вы слишком уж молодо выглядите, лет на тридцать, не больше.
Это была наглая ложь, но Крюгер купился на нее, как первоклассник:
— Что, правда?.. Надо же... как приятно, что это замечают даже такие молодые девушки. Садись, — он вдруг засуетился, как курсант на первом свидании, отодвинул стул и бестолково зашаркал ногами, не зная, как их удачнее поставить, чтобы не грохнуться. — Не хочешь ли чаю?..
— Можно, — с ленцой, по-кошачьи растягивая звуки, ответила Аля и с достоинством уселась. — Какой у вас кабинет красивый.... Сами обставили?
На Крюгера было жалко смотреть. Этот человек настолько утратил лицо, что, если бы его в этот момент мог видеть майор Голубкин, ему хватило бы приятных воспоминаний до глубокой старости. Але и в голову не приходило, что грозу всего полка можно приобрести в полное владение так дешево, буквально за тринадцать копеек, и что он будет блеять при этом, как счастливый горный козел, и пускать розовые слюни.
Она пила противный переслащенный чай, грызла сушки, задавала вежливые вопросы, кивала, улыбалась, красиво поворачивала голову и наматывала на палец прядь своих густых русых волос. Крюгер ел ее глазами, подкладывал угощение и разливался весенней птахой, рассказывая, как учился в училище, служил в штабе какой-то провинциальной дивизии ВДВ, прыгал с парашютом и преодолевал полосу препятствий, как потом женился и перевелся в Севастополь, а оттуда в Тамбов, постепенно подползая к вожделенной столице, и как, наконец, хапнул должность в этом полку, чтобы потом, в светлом будущем, и дальше продолжать ввинчиваться в структуру Вооруженных Сил России, в самые потаенные их недра, прямо к ядру власти... Глаза у него горели. Он брызгал слюной, хвастался наградами, показывал фотографии двух некрасивых, похожих на папу детей, жаловался на жену-мегеру, тряс какой-то папкой с грифом "Для служебного пользования" и придушенным шепотом признавался, что в этой папке, как в Кощеевом яйце, спрятана смерть всего полка. Але было невероятно скучно, и она изо всех сил сдерживалась, чтобы не начать что-нибудь напевать во время этого бесконечного монолога. "Какой же ты дурак, — думала она, рассматривая от нечего делать худое желтоватое лицо подполковника. — Какой ты непроходимый, безнадежный, просто клинический дурак! Я тобой восхищаюсь, Ваня, ты ведь сам не понимаешь, до какой степени ты глупый, и это не может не вызывать священного трепета. Над тобой откровенно прикалываются, а ты смотришь на меня, будто я Министр обороны, и дышишь через раз. Как же тебя в жизни недолюбили, если ты на такое способен... Я поверить не могу, что ты прыгал с парашютом, ведь для того, чтобы с ним нормально приземлиться, тоже нужны мозги. Или таким, как ты, даже неудачное приземление (например, пятой точкой на верхушку одинокой березы) не страшно?.. Эх, слышал бы тебя Юра, он бы со смеху помер. И хорошо, что не слышал. Он мне живой нужен".
При воспоминании о любимом Аля вдруг почувствовала себя очень счастливой и солнечно заулыбалась. Крюгер, само собой, отнес это на счет своей мужской привлекательности и зажурчал пуще прежнего. Больше всего девушка боялась, что он начнет распускать руки, но до этого, слава Богу, не дошло: начальник штаба страдал мощным комплексом неполноценности, и получить в морду от сопливой контрактницы в его планы никак не входило.
— Очень жаль, но мне пора... — поглядев на часы, она демонстративно вздохнула и приподняла брови домиком. — В клубе работы много. С вами так интересно, Иван Антонович, что даже уходить не хочется...
— Я всегда рад тебя видеть! — глаза у Крюгера сделались такими несчастными, что Алю даже слегка уколола совесть. — Заходи в любое время, еще вот так же поболтаем. Я ведь не такой страшный, как все думают...
"Ты еще страшнее, — подумала она, покидая его кабинет и машинально вытирая ладони о камуфляж. — Истинный дурак всегда страшен. Но как ты Юрку умудрился в госпиталь загнать, вот что мне непонятно. Он же умный человек, неужели он не видит, что ты, ишак старый, одного его волоска не стоишь?..".
У майора Голубкина было заперто. Выудив из-за ворота цепочку с ключом, Аля открыла дверь и сразу увидела на столе записку: "Сашкин, милый, я скоро вернусь, никуда не уходи. Срочно вызвали в парк, тягач вроде подает признаки жизни, и гаврикам нужна моя консультация. Кофе попей, по "03" позвони и скажи, что твой начальник сошел с ума, в общем, развлекайся. Главное, оставь мне маленький кусочек черствого хлеба, не ешь все, что лежит в столе (второй ящик сверху). Целую. ВрИО твоего папы, майор Голубкин Ю.Е". Сморщившись, чтобы не заплакать, она взяла листок, на секунду прижала его к губам, сложила вчетверо и бережно спрятала в карман на правом рукаве, к первой такой же записке. Слезы все-таки брызнули из глаз, и Аля вытерла их кулаками, по привычке забыв о платке.
