Элиаху вырос в маленьком городке в восточной Румынии, когда страна попала под власть нацистов в начале Второй мировой войны. Вскоре румынский Conductorul («Вождь») Антонеску начал подражать всем приемам нацистов, его собственная версия коричневорубашечников называла себя «Железной гвардией» и практиковала массовые убийства в больших масштабах. По словам британского писателя Эдварда Крэнкшоу в книге «Гестапо», они фактически «обогнали немцев на месте, не потрудившись похоронить своих жертв; и они оскорбили R.S.H.A.(Reichs-Sicherheitshauptamt — главное управление имперской безопасности, административная часть полиции нацистов, ответственная за массовые убийства. Прим. автора) своей неспособностью наладить надлежащий учет и бесконтрольным грабежом»

Семья Ицковиц не избежала коллективной судьбы румынских евреев. Элиаху, его родителей и трех братьев отправили в концентрационный лагерь, не лучше и не хуже большинства восточноевпропейских лагерей; прожить там можно было от нескольких дней до нескольких недель, и погибали от самых разных причин, в основном от побоев и расстрелов. Румынские лагеря не были так хорошо оборудованы, как образцовые немецкие, «фабрики смерти» Освенцим и Треблинка, с их сложными газовыми камерами. Опять же, по словам Крэнкшоу, «румыны проявили большую склонность к массовым убийствам и устроили свою собственную резню в Одессе и в других местах» и семья Ицковиц заплатила свою цену — в течение короткого времени в живых остался только Элиаху, самый младший из мальчиков.

Но он видел, как погибла его семья, и запомнил того, кто их убил. Это был один обычный подонок, не хладнокровный эсэсовец, а румын из городка, расположенного не слишком далеко от их родного города, которому нравилась его новая работа. И Элиаху поклялся, что убьет этого человека, даже если на это уйдет вся его жизнь. Скорее всего, именно эта ненависть поддерживала в нем жизнь; он был скелетом, но живым, когда русские освободили его в 1944 году. Затем Элиаху начал свой терпеливый поиск, из города в город. Конечно Станеску (как его звали в то время) по уважительным причинам не вернулся в родной город, но Элиаху нашел там его сына и отомстил ему первому: он зарезал сына Станеску мясницким ножом и в 1947 году румынский Народный суд приговорил его к пяти годам исправительной колонии для несовершеннолетних.

Элиаху отбыл свой срок, но не забыл. Убийца его семьи все еще был на свободе, и он поклялся его убить. В 1952 году он был наконец освобожден и получил разрешение коммунистических властей эмигрировать в Израиль, где в 1953 году он был призван в израильскую армию и направлен в воздушно-десантные войска. Обучение проходило в залитых солнцем казармах и полях с низкорослым зарослями к югу от Реховота, и мысли о мести превратились в смутное воспоминание. Здесь можно было начать новую жизнь, среди людей со всех концов света, которые все еще стекались сюда, и которые из немцев, поляков, индийцев, йеменцев или румын становились израильтянами. Конечно, Элиаху все еще встречался с некоторыми из румынских друзей, и разговоры часто возвращались к «старой стране», к войне и ужасам преследований. Лагеря и палачи перечислялись деловито, как особо суровые школы или требовательные учителя и Станеску упоминался совершенно естественно.

— Этот сукин сын сделал это. Он успел уйти до того, как русские успели его схватить, — сказал один из недавно прибывших, — затем он бежал в Западную Германию и попытался зарегистрироваться в качестве беженца, но его опознали и прежде чем мы успели доложить о нем, он снова исчез.

Сердце Элиаху на мгновение остановилось, а когда оно вернулось к нормальному ритму, он стряхнул с себя апатию жизни в армии мирного времени. Охота снова началась.

— А ты не знаешь, куда отправился Станеску? Есть какие-нибудь идеи?

— Ну… кто-то говорил, что он уехал в Оффенбург, во французской зоне, где набирают людей для французского Иностранного легиона, и что он завербовался на службу в Индокитай. Ты же знаешь, французы там воюют.

На следующий день Элиаху принял решение. Он подал рапорт своему командиру о переводе в израильский военно-морской флот; он любил море, кое-что узнал о нем, проживая в Румынии, которая граничит с Черным морем, и был бы счастливее на борту корабля, чем в качестве десантника. Через несколько дней его просьба была удовлетворена и Элиаху направился к небольшому отряду израильских корветов и эсминцев, базирующемуся в Хайфе. Несколько месяцев спустя возможность, которой он так долго ждал, осуществилась: его кораблю было поручено отправиться в Италию за снаряжением.

В Генуе матрос Ицковиц попросил увольнительную на берег и просто сошел с корабля; сел на поезд до Бордигеры и без малейших затруднений переправился во Францию, в Ментону. Три дня спустя Элиаху подписал в Марселе документы о вступлении в армию и был уже на пути в Сиди-бель-Аббес, Алжир, в штаб-квартиру и учебный лагерь Иностранного легиона, а через три месяца он был на борту транспортного судна «Пастер», направлявшегося в Иднокитай.

Оказавшись в Иностранном легионе, найти след Станеску было не так уж трудно. Хотя ни одна часть не состоит из какой-либо одной национальности, каждое подразделение будет иметь свои небольшие группы и неформальные кланы в зависимости от языка или нации происхождения. Это требовало терпения, но в начале 1954 года он нашел свою намеченную жертву в 3-м пехотном полку Иностранного легиона. Последний шаг был самым легким; Иностранный легион, как правило, не возражал, если человек просил о переводе, чтобы оказаться рядом со своими друзьями, и просьба Элиаху о переводе в батальон Станеску прошла совершенно обычным образом. Когда через десять лет Элиаху снова увидел Станеску, он не почувствовал особой волны ненависти, как ожидал. После того, как он провел десять лет, представляя себе момент встречи с убийцей своей семьи с глазу на глаз, материализация этого момента могла быть только разочарованием. Станеску почти не изменился; возможно, в Легионе он немного полысел; что касается Элиаху, то он был испуганным тринадцатилетним мальчиком, а теперь стал крепким молодым человеком, загорелым после двух лет подготовки в израильских десантниках, военно-морском флоте и во французском Иностранном легионе.

Элиаху оставалось только выбрать подходящий случай для «казни», ибо в его глазах убийство Станеску было казнью. Станеску (его звали, конечно, уже не так) стал капралом, и умело руководил своим отделением. Новоприбывший тоже оказался грамотным солдатом, может быть, немного молчаливым, но хорошим. На самом деле, он был возможно, обучен лучше, чем те кто выходил из жерновов «белль-Аббса» в эти дни. Он был достаточно хорош, чтобы взять его с собой в патруль. И именно во время патрулирования в одном из последних отчаянных боев вдоль шоссе №18, между Бакнином и Семью Пагодами, Станеску встретил свою судьбу. Они с Элиаху отправились на разведку в кустарник на обочине шоссе, когда Вьетминь открыл огонь с расстояния ста ярдов. Оба рухнули в грязь. Опасаться было нечего: остальная часть отделения была неподалеку на шоссе и прикрывала их отступление. Элиаху находился в нескольких шагах сбоку и позади Станеску.

— Станеску! — позвал он.

Станеску обернулся и уставился на Элиаху, а Элиаху продолжал по румынски:

— Ты ведь Станеску, не так ли?

Человек, униформа которого на груди была черной от грязи, в которой он лежал, смотрел на Элиаху скорее с удивлением, чем со страхом. Насколько он знал, Элиаху мог быть другом его сына, парнишкой из соседнего Кишинева.

— Да, но…

— Станеску, — сказал Элиаху совершенно ровным голосом, — я один из кишиневских евреев.

И разрядил магазин своего автомата МАТ-49 в грудь человека. Он потащил тело обратно к дороге: легионер никогда не бросает товарища.

— Не повезло, — сочувственно сказал один из солдат взвода. — Он ведь был румыном, как и ты, не так ли?

— Да, — сказал Элиаху, — совсем как я.

Поиски закончились, и дело было сделано. Теперь Элиаху был в мире с самим собой и остальным миром. Он отслужил свой срок в легионе, получил документы, подтверждающие «службу с честью и преданностью», и отбыл во Францию. Ему ничего не оставалось, как вернуться домой, в Израиль. Израильский военный атташе в Париже сначала отказывался верить в эту невероятную историю, но вскоре факты были проверены французскими властями, и через несколько недель Элиаху уже был на пути в Израиль. В Хайфе два военных полицейских, идеальные копии своих британских коллег, с начищенными белыми брезентовыми портупеями и пистолетными кобурами, взяли его под стражу и вскоре за ним закрылись ворота военной тюрьмы в Хайфе.

Трое судей израильского военно-морского флота поднялись. Матрос Ицковиц стоял по стойке смирно, пока председательствующий судья зачитывал приговор. "...и с учетом обстоятельств дела Суд Государства Израиль не может заставить себя вынести суровый приговор. ... Один год тюремного заключения ... "

Иногда случается почти не относящийся к делу инцидент, который в свете более поздних событий кажется знаком богов, похожим на сон предостережением, которое, если бы к нему прислушались, могло бы изменить судьбу — или так кажется.

Один такой случай произошел со мной в октябре 1953 года в Камбодже, в Сиемреапе, недалеко от сказочных храмов Ангкор-Вата. Я был в поле с 5-й Камбоджийской отдельной пехотной ротой и теперь мне нужен был транспорт, для возвращения обратно в Понмпень, столицу Камбоджи. Семреап, тихое и приятное местечко, с двумя отелями, обслуживающими туристический бизнес и несколькими французскими археологами, работающими вокруг руин Ангкора, с таким же успехом мог быть небольшим гарнизонным городком на юге Франции, таким как Авиньон или Ним.

Здесь все еще было несколько французских офицеров, в основном, в качестве советников недавно ставшей независимой камбоджийской армии. Их обязанности были легки; коммунистов в округе не было, а горстка устаревших грузовиков «Рено» и вооружение эпохи Второй мировой войны нуждались в минимальном обслуживании и уходе. Назначение в Симреап было самой лучшей синекурой, какую можно было найти в Индокитае в октябре 1953 года и офицеры извлекли из этого максимум пользы.

Когда я в 15.30 пришел в отдел транспортных перевозок, камбоджийский служащий извиняющимся тоном сказал мне что «le Lieutenant est allé au mess jouer au tennis avec le Capitaine» (господин лейтенант ушел в столовую играть в теннис с господином капитаном — фр.) и что они вполне могут остаться там до конца дня. Поскольку конвой, на который я хотел попасть, должен был выехать на рассвете, я решил прогуляться в столовую, чтобы подписать там свои проездные документы.

Офицерская столовая Симреапа была приятным и ухоженным местом; с широкими верандами камбоджийского типа, столиками под зонтиками, ухоженными лужайками и красиво посыпанным красным песком теннисным кортом, она была точной копией всех других колониальных офицерских столовых от Порт-Саида до Сингапура, Сайгона или даже Манилы, куда бы ни ступала нога белого человека в процессе строительства его эфемерных империй.

Я нашел обоих офицеров на теннисном корте, в сверкающих белизной облегающих французских шортах (никто в Европе не был бы застигнут врасплох в неуклюжих бермудах, называемых в США «шортами»), одинаковых теннисных рубашках «Лакоста» и гольфах до колен. Их кожа утратила нездоровую бледность джунглей и приобрела красивый бронзовый оттенок отдыхающих, занимающихся спортом на свежем воздухе; их жены, сидевшие за соседним столиком были прекрасно ухожены и одеты обманчиво просто (но, о, как дорого!) в хлопчатобумажные летние платья, явно демонстрировавшие руку парижского дизайнера. Оба офицера играли в непринужденной манере людей, знающих друг друга и стремящихся не столько к победе, сколько получению удовольствия и для упражнений. Трое камбоджийских слуг, одетых в безупречно белые брюки и рубашки, почтительно стояли в тени веранды, ожидая, когда кто-нибудь из офицеров или женщин позовет их принести выпить чего-нибудь прохладительного.

Поскольку игра у мужчин были в самом разгаре, а мне больше нечего было делать, я, вежливо поклонившись дамам, сел за соседний столик и стал наблюдать за игрой, с удовольствием наслаждаясь атмосферой светской вежливости и забыв на минуту о войне. За соседним столиком обе женщины поддерживали оживленную болтовню, к которой французские женщины склонны в присутствии мужчин. Двое мужчин также поддерживали своего рода беседу, регулярно прерываемую «хлоп-хлоп» теннисного мяча.

Затем на веранду вошел солдат во французском мундире. Невысокий рост, смуглая кожа и и черты лица, как у героев вестерна, выдавали в нем камбоджийца. На нем была синяя полевая фуражка с золотым якорем Troupes Coloniales — французской морской пехоты — и три золотых шеврона старшего сержанта. На груди, над левым нагрудным карманом его уставной защитной рубашки были три ряда разноцветных планок: военный крест с четырьмя пальмовыми ветвями; планки военных кампаний с пряжками всех колониальных кампаний Франции, со времен марокканского умиротворения 1926 года, итальянская кампания 1943 года и поход на Рейн 1945 года. В левой руке он держал несколько бумаг, пересеченных по диагонали трехцветной полосой, приказы на перемещение, как и мои, ожидавшие подписи одного из офицеров.

Он оставался в тени навесов веранды до тех пор, пока офицеры не прервали свою игру и не присоединились к двум женщинам с напитками, затем подошел размеренным военным шагом, вытянулся по стойке «смирно» в военном салюте и передал приказы для себя и своего отделения капитану. Капитан удивленно поднял глаза, все еще с полуулыбкой на лице после сделанного им ранее замечания. Его глаза внезапно сузились, когда он понял, что его прервали. Очевидно, он был раздосадован, но не в ярости.

— Сержант, вы же видите, что я занят. Пожалуйста, подождите, пока у меня не будет времени разобраться с вашими приказами. Не беспокойтесь. Вы получите их как раз к отправке конвоя.

Сержант стоял неподвижно, кое-где его почти белые волосы блестели на солнце там, где он выглядывал из-под фуражки, его морщинистое лицо не выражало ни малейших эмоций.

— A vos ordres, mon Capitaine, (как прикажете, мой капитан — фр.) — четкий салют, застывшее лицо. Инцидент был закрыт, офицеры напились и теперь возобновили свою игру.

Сержант снова продолжил свое ожидание, рядом с тем местом, где камбоджийские слуги следили за игрой но на этот раз он присел на корточки — любимая камбоджийская позда отдыха, после которой у большинства европейцев на несколько часов наступал частичный паралич. Почти не поворачивая головы, он внимательно следил за игрой в теннис, по-прежнему крепко сжимая в левой руке приказ на перемещение.

Солнце начало садиться за деревья сада и легкий прохладный ветерок поднялся с близлежащего озера Тонл-Сап, внутреннего камбоджийского моря. Было 17.00.