Прекрасный новый мир (Мв-23)

— Мне привычнее свой дом, — сказала Аманда. — Или ферма. Только дом всё-таки уютнее. Как квартирка в городе — но своя, отдельная.

— Наша великая американская мечта, — кивнул Дэвид. — Этот Билл Левитт гений: дома — как фордовские машины, с конвейера, доступные не только богачам. В небоскрёбах — конторы и апартаменты для шишек, а нам — пригороды, субурбии, откуда такие, как папа, едут на работу на собственных автомобилях. В России, говорят, всё ещё бараки... Давай в Центральный парк? Говорят, лучшее место в городе.

— Не хочу! — Аманда резко мотнула головой. — Как перед дантистом: говорить не о чем. Я... боюсь, Дэви.

— Так откажись, — неожиданно серьёзно сказал он. — Никто не осудит. Вернёмся домой, и всё будет как прежде.

Как прежде — не будет, знала Аманда. Том, Боб, Майк, Кэти — ребята из её команды — может, ничего и не скажут, но станут уважать ее чуть меньше. Но главное, она сама перестанет себя уважать. Когда каждое утро будет начинаться мыслью о том дне, когда русская Бомба не упала на их крышу лишь потому, что... бог весть почему — а она, Аманда Смит, могла попытаться сделать хоть что-то, и не сделала бы. Струсила. И уже подписанный контракт на издание её дневников — тоже не последний аргумент. Чем она хуже какого-то Гевары, проехавшего на мотоцикле через пол-Латинской Америки?

— И что ты скажешь всесильному русскому диктатору? — Дэвид склонил голову набок. — "Мистер Сталин, прошу, не бомбите наш дом"? И он сразу станет пай-мальчиком?

— Дэви, хватит, — поморщилась Аманда. — Репортёры уже достали. "Мисс Смит, вы вообразили себя миссионером среди дикарей — но помните, сколько миссионеров было дикарями съедено". Слава господу, сейчас двадцатый век — и русские, всё же не людоеды! Надеюсь, их коммунистическая вера не требует кровавых жертв, как у наших святош?

— Не будь самоуверенной. Кстати, как ты заговоришь со Сталиным, если по-русски ни слова?

— У мистера Сталина, надеюсь, есть переводчики, — отрезала она. — Как и у нас — люди из Госдепа. Они уже договорились о деталях. Нам сказали лишь приехать к самолёту из России.

— Интересно, почему посадка в Нью-Йорке, а не у нас, в Де-Мойне? — не унимался Дэвид. — Если наши боятся, что по пути русские разглядят сверху военные тайны — одно. Но если у Сталина на столе лежат спутниковые снимки Мадраса, то что мешает ему сфотографировать Айову? Я, скорее, верю, что у русских тупо не хватит дальности долететь ещё тысячу миль. Тревожно: а назад горючего хватит?

— Ты специально меня пугаешь, чтобы я осталась? — вспыхнула Аманда. — Если боишься, скажи. Я не обижусь.

— Куда ж ты без меня, — усмехнулся он. — Вместе — так вместе. Хоть на приём к Сталину, хоть потом в гулаг к медведям. И готовься лететь без удобств. Вот, читал, что даже сеньора Смоленцева заявила — военная и транспортная авиация у СССР отличная, а пассажирская... эх. Русские летают, как десантники: жёсткие скамейки вдоль борта, холодный салон.

— Тогда пускай выдадут меха, — фыркнула Аманда. — Вряд ли товарищ Сталин и миссис Смоленцева обрадуются, если им доставят, вместо гостей, несколько замёрзших американских мороженых.

Она попыталась представить ту встречу. Что сказать Вождю? Перед глазами всплыло лицо мистера Сполдинга, старого библиотекаря из Де-Мойна. Накануне отъезда он говорил: "Человек всегда терпит то, к чему привык. К новому же относится настороженно. Народы — тоже люди: там, где веками правили вожди и цари, трудно вообразить иное".

Значит, говорить надо не диктатору, а людям? Объяснить, что в свободном мире каждый, кто умен и трудолюбив, рано или поздно получает дом и машину; что никакой "председатель" не укажет, где жить и кем быть. Только понравится ли такая проповедь Сталину? Скажет слово — и вот уже ледяной эшелон, и она — номер в ведомости этапа. И папа, мама, Дэвид — тоже!

Еще не поздно отказаться? И жить как в раю. Как называлась та страна, которую дон Гевара описал в своем "Гватемальском дневнике" — куда он приехал перед Гватемалой? Страна, где счастливые люди доживали до преклонных лет, среди цветущей природы, дающей щедрое пропитание. Только под тем раем были вулканы — которые иногда пробуждались, сжигая все живое. Так и тут — жить в счастье "американской мечты", стараясь не думать, что с орбиты может рухнуть на головы атомная смерть. Или после уехать, как мечтает Боб, в захолустье, в Йеллоустоун — который никто не станет бомбить. Или же — вот в газете реклама какой-то святой общины, почтенный господин в очках с толстыми линзами приглашает желающих искать истину в праведной жизни и труде, где-то на Кубе, и "да пребудет с нами счастье" — наверное, это что-то вроде той страны из рассказов Гевары — о, вспомнила, Коста-Рика! А завтра этому счастью придет ужасный конец — господи, я теперь понимаю Кэти, которая предпочитает травиться наркотой, чтобы не думать — но я так не могу!

Аманда тихо втянула воздух. Страх пришёл и... отступил. Слова всегда приходили к ней в нужный момент — как тогда, когда она выступала перед лучшими людьми Айовы. Придут и сейчас.

В коридоре послышались торопливые шаги. Дверь отворилась, и в номер вошли отец, мать и мистер Уолкер из Госдепартамента — тот самый, что встречал их на вокзале.

— Дети, собирайтесь, — сказал Уолкер, деловито поправляя очки. — Русский самолёт уже ждёт. Аэропорт Айдлуйалт (прим.авт. — сегодня, аэропорт Кеннеди).

Слово "Айдлуйалт" прозвенело, как щелчок затвора. Мир сжался до чемодана, до паспорта в кармане пальто, до холодка на ладонях. Аманда поймала взгляд брата — и увидела в нём ту же смесь упрямства и тревоги.

— Поехали, — сказала она. — Пока мустанг не скинул нас в пыль.

Они вышли в яркий, шумный коридор отеля. Нью-Йорк за окнами продолжал реветь и бежать — равнодушный, огромный, ослепительный. Но где-то на окраине, среди стальных птиц и запаха керосина, уже ждал самолёт из другой страны, из другого мира. И "Спарки" Смит шагнула туда, где приключение перестаёт быть словом. Где страх — всего лишь ещё один уздечный ремень, который надо перехватить покрепче. Где любая дверь — даже дверь в кабинет диктатора — щёлкает одинаково коротко.

Лейтенант Джон "Дасти" Риверс, ВМС США. Район Мадраса. Этот же день.

"Макартур" это самый большой из авианосцев. Но все равно палуба кажется короткой, когда взлетаешь с полной загрузкой. Море серое, ветер 18 узлов навстречу. Пальцем щёлк — фонарь вниз, тросы кислорода пощёлкали, "чек-лист стартовый" — и покачивающийся на волне мир превращается в прямую дорожку к войне.

Нам говорили, что это не работа для палубников. Для нас — элиты, хм. Но если парням на берегу так и не дают расширить плацдарм, чтобы развернуть нормальную ВПП, то кому-то придётся объяснить местной конфедерации, что они неправы. Я поднимаю правую руку, машу сигнальщику "go", газ — вперёд, катапультный пар рвётся из-под носа, крюк в тележке взрывает грудь адреналином — и "Скайрейдер" срывается с края палубы, проваливается на три фута в никуда, а потом, будто передумав умирать, бежит по воздуху вперёд и вверх. Шасси в нишу, закрылки на взлётный, частота — 255,5, "Меч-контроль", это "Дасти-один", набираю, иду на север.

У меня под крылом — восемь пятидюймовых HVAR, две бомбы по пять сотен, два бака напалма и лента 20-мм, полторы сотни на ствол. "Скай" тащит всё это как мул, не жалуясь. Ведомые — "Дасти-два", "-три" и "-четыре", такой же груз, один — с парой "жгучек" лишних, на случай если кто на берегу совсем не поймёт по-хорошему.

— Факел-три, это "Дасти-один", как слышно?

— Дасти-один, слышу отлично. Колонна конфедератов на шоссе к северу от Мадраса, район Красных Холмов. Две зенитные точки, калибр от тридцати до сорока. На берегу наши под огнём, артбатарея бьёт с перелеска на восток от дороги.

Город остаётся слева, бледная лента береговой линии — справа, солнце печёт в фонарь, пот по шее под воротником противнее флотской каши. Внизу бахромою стелется зелень, вкрапления глины, прожилки вод. Индийская зима, говорят, мягкая. Не знаю. Война всюду одинаковая.

-Дасти-группа, держим 2000 футов, заход с солнца, первый проход — подавить зенитки. "Два", берёшь северную точку, "три" — южную. "Четыре" со мной, разрежем голову колонны бомбами. Вторым заходом — напалмом на батарею в перелеске. После — HVAR по машинам. Работаем чётко, чтобы нашим ребятам на пляже наконец стало чем дышать. Вопросы?

— "Два" коротко фыркает. "Уверен, что это всё? Может, ещё и почту развезём?"

— Шутки после посадки. Пошли.

Снижаемся до тысячи. Воздух густеет, пахнет жаром и керосином, будто пыль становится вязкой. Вижу дорогу — узкая, змеится на север. На ней — чёрные точки, тянущиеся гуськом: грузовики, "бэдфорды" какого-то местного происхождения, парочка тягачей с орудиями. И да — вспышки из-за амбаров — зенитки проснулись, значит, нас заметили.

— Два, работай!

"Два" валится в крутое пикирование, и я уже слышу, как у меня в груди отзывается его очередь: редкий, мясистый лай пушек. Внизу вспухает белый пух разрывов, грязь фонтанами. По правому борту мелькает чёрный жгут трассеров — мимо, ребята, выше прицела.

— Три, твоя!

"Три" идёт с разворота и, не мудря, запускает две HVAR. Пара белых хвостов тянется к земле, там — вспышка, обломки. Зенитная точка кашляет ещё дважды и гаснет. Хорошо.

— Четыре, со мной, бомбометание на голову колонны. Дистанция — 800, угол — двадцать, уходим через правый. На метку... Сброс!

Сброс. Самолёт вздрагивает, словно скинул лишний грех. Две бомбы уходят, как два серых кита в тёмную воду. Я тяну на себя, и внизу, спустя мгновение, землю сворачивает пополам — чугунная логика пятёрок делает с колонной то, что слова не умеют: впереди — дым, огонь, моторы — вверх, кабины в стороны. Колонна ломается, встаёт, как заткнувшийся шнурок ботинка.

— "Напалм — по перелеску, восток от дороги. Дистанция — 1200, высота — 600. "Четыре", ты первый".

— "Принял".

Он идёт гладко, даже красиво. Внизу рвётся длинная оранжевая кишка, как будто солнце пролилось на листья. Деревья загораются сразу и зло, как бумага, которой надоело быть терпеливой. Раз-два — и уже видно, как из перелеска мечутся точки — расчёт орудия, поздно.

Моя очередь. Я провожу перекрестие по кромке огня, нажимаю. Хлопок за спиной, лёгкий толчок — и бак уходит, по небу тянется короткий дымный шрам. Внизу — сладкий липкий ад, из которого на секунду вырывается тонкий столбик чёрного — орудие пытается икнуть в ответ — но проваливается в жар.

-Факел-три, это "Дасти-один", батарея подавлена. Колонна разбита. Начинаем резку по машинам HVAR и пушкой. Держите морпехов низко — сейчас станет горячо.

Теперь — самое приятное. Скорость 260, высота 400. Черта по небу — и вниз, чуть-чуть свалить левый, чтобы под крылом выровнялась дорожная змейка. Мой "Скай" рычит, как обиженный бык. Ставлю до тридцати градусов, раз, другой — и пускаю первую пару HVAR: белые иглы уходят под лёгким углом, и в следующей секунде один грузовик вспухает так, как вспухают детские мечты, когда встречают реальность — огонь, рвущиеся доски, капот, взлетающий в небо, словно хотел стать птицей.

Трассера снова ищут меня — поздно, ребята. Поворачиваю, ухожу над каналом, в спину слышу, как "Два" добирает хвост колонны: "пуск-пуск", и ещё один разломанный кузов разваливается на куски. "Три" лежит пушкой по кабинам — короткими, отмеренными очередями, будто строгий бухгалтер считает чьи-то грехи.

Слева вспыхивает ещё одна зенитка — южнее, за рисовыми полями. Тонкий, злой язык трассеров. Умники. Делают то, что должны. И я — делаю своё.

-Три, подсветил?

-Есть контакт, юг-юг-восток, двадцать секунд.

-Два, повесь им подарок.

"Два" падает туда, где мигает их злая искра. Я вижу, как он выпускает последнюю пару HVAR, не торопясь, почти лениво. И следующее мгновение — всплеск пыли, деревянная будка горит, и в огне видно, как кто-то, совсем крошечный отсюда, пытается вскочить и бежит — в сторону, от огня, от неба, которое сегодня чьё-то.

В радиоканале — тяжёлое дыхание, короткие, сжатые слова, парни работают чётко, как в учебнике. И я, чёрт меня побери, ловлю себя на том, что мне нравится это ремесло. Когда у противника почти нет ПВО, это похоже на стрелковый тир: ты просто делаешь свою работу и возвращаешься на палубу, где кофе и ругань боцманов. И да — мы тут за высокие слова. Про "свободу", "демократию", "право выбирать". Я знаю, как это звучит. Но пока ты сидишь в летающей консервной банке и корчишь на землю огненных змей, эти слова — как штурвал в турбулентности: держи крепче, чтобы руки не дрожали.

-Дасти-группа, проверка топлива. Кто на "бинго" — докладывай. У меня — плюс десять до расчётного.

-Два — минус пять.

-Три — в норме.

-Четыре — минус три.

-Ещё один проход — и домой. "Три", добери оставшееся орудие, которое кашляет у канавы. "Четыре", зачисти обочину — вижу два пикапа, похоже, с боеприпасами. Я — по головной машине, что еще ползет. Пошли!

Последний заход — всегда как последняя сигарета перед длинной трезвой вахтой. Зацепиться за край прицела, дать самолёту самому найти линию, где всё станет вровень с твоим намерением, и — нажать. Пара длинных очередей — и "голова" колонны уже не голова. Парень, тянущийся из кабины, так и остаётся тянуться — замедленный, беззвучный. Мы уходим вправо, "Скай" дрожит от перегрузки, фонарь поёт. И вдруг — тук-тук-тук по левой плите крыла, как пальцами: "здрасте". Слишком близко подлез. Трассера, видно, достали. Левый край — обгорел, но управления не потерял.

-Контроль повреждений — зелёный. Возвращаемся. "Меч-контроль", "Дасти-один", задача выполнена, возвращаемся на "Макартур". На берегу можете высунуть головы — им сейчас не до вас.

-Понял, "Дасти". Морпехи благодарят. Сверху выглядело... убедительно.

Путь назад всегда короче. Ты оставляешь позади свой шум, и он отстаёт. Над океаном прохладнее, и даже мотор гудит иначе — чуть тише, будто наелся работы. На подходе к "Макартуру" — флаг на ветру, "мясник" на палубе машет, на носу поблёскивает цепь. Посадочный — зелёный. Гашу скорость, щитки вниз, выпуск шасси, глиссада. Палуба живёт — дышит, двигается, злится — но примет, если ты не дурак.

"Скай" касается, крючок ловит третий трос, рывок срывает проклятие с языка — и я уже стою. Фонарь — вверх. Запах керосина, смазки, солёной воды. Техник лезет на крыло, смотрит на обгоревшую кромку и криво усмехается: "Поцеловали вас, лейтенант". Я пожимаю плечами: "Взаимно".

В брифинговой, когда мы сдаём кассеты и отметки цели, кто-то, кажется, "Два", бурчит: "Им бы лучше самим выбрать — как жить". Кто-то другой отвечает: "Так выбирают". А я сижу, чувствую ещё дрожь в руках, и думаю, что на сегодня моя работа — научить железо говорить громче слов. Кто выжил — поймёт по-своему. Может, завтра наш плацдарм станет шире на пару сотен ярдов. Может, на берег, наконец, сядет транспорт с их ранеными. Может, этот чёртов пляж станет хоть чуть-чуть безопаснее.

А пока — сполоснуть лицо, кофе, и к оружейникам: заменить ленту, проверить подвесы, подлатать левое крыло. Потому что солнце завтра встанет — и опять кому-то надо будет объяснять очевидные вещи людям, которые слушают только тогда, когда над ними рычит "Скайрейдер".