Князь Барбашин 4

 15 октября, больше опасаясь внутреннего взрыва, султан Сулейман, предварительно ночью вырезав всех христианских пленников в своём лагере, отдал приказ об отходе от стен Вены. Причём отступление вновь сопровождалось большими потерями. Во-первых, рано выпал снег, столь не характерный для этого времени года, что привело к многочисленным смертям в и без того ослабленном войске. А во-вторых, имперцы не захотели просто так отпускать незваных гостей и решили "проводить" их до дома. В результате наскоки их конных отрядов собрали не меньшую долю смертей.

 И тогда сама история взбрыкнула против Сулеймана.

 В ином потоке времени за весь 1529 год восстание, во главе которого стоял кызылбаш Сейди, вспыхнуло лишь в Аданском районе. И пусть очень скоро число его участников достигло нескольких тысяч, а потом к нему присоединился со своими сторонниками и другой кызылбаш по прозвищу Инджирйемез ("не кушающий инжира"), но всё равно это восстание было подавлено силами самого санджакбея Аданы, а Сейди и Инджирйемез были схвачены и казнены.

 Однако в этот раз так просто отделаться султану не удалось. Персы, что в иной истории на время взросления нового шаха временно отказались от активного вмешательства во внутреннюю османскую политику, теперь были достаточно простимулированы, чтобы продолжить раскачивать шиитские окраины суннитского государства. И пока ещё гремели бои в Адане, в Турхала, Токата и Амасья, вновь поднялось восстание под знаменем шиитских идей. Причём на весы праведного гнева было брошено и имя махди Джелаля, как невинного мученика и слухи о гневе Аллаха, не давшего султану победить неверных. Армия тимариотов, простоявшая весь венский поход на месте в провинции, оказалась не готова к новому мятежу и была бита восставшими в нескольких сражениях по частям. Причём на руках у врагов султана обнаружилось через чур много оружия, что наводило на мысли о внешних поставках. И понимание, кто мог помогать местным шиитам.

 В общем, в провинциях временно установилось хрупкое равноденствие, и обе стороны спешно готовились к новым сражениям.

 Однако, когда вести о подобном докатились до столицы, это стало той самой соломинкой, что переломила хребет верблюду. Стамбул, который с приходом армии чересчур рьяно принялся обсуждать слухи о гневе Аллаха, теперь сам полыхнул восстанием. В котором рядовые янычары оказались как всегда основным орудием в руках противостоявших друг другу дворцовых группировок. В отличие от главы их корпуса, который сам являлся одной из влиятельнейших фигур в султанской администрации, и чьим расположением дорожили многие высшие сановники империи. Вот тот точно преследовал свои цели. И давал своим бойцам конкретные задачи.

 Возвратившись в столицу из неудачного похода, янычары, науськанные умелыми интриганами, перевернули свои котлы и осадили султанский дворец, требуя себе денег взамен той добычи, что они так и не получили в Вене, а также выдачи ряда придворных, которых они посчитали повинными в расстройстве похода и государственных дел вообще. Страсти так разбушевались, что толпы рядовых янычар ночами носились по городу с факелами в руках, угрозами поджога вымогая деньги и имущество у сановников и зажиточных горожан. А под шумок и избавляя кое-кого и от самой жизни.

 Затем они и подзуженные ими горожане ворвались во дворец, убили великого визиря и главного евнуха, однако поймать султана им не удалось. Сулейман с верными людьми сумел сбежать из осаждённого дворца и на галере переправится на другой берег Босфора. На его счастье, часть армии, а также капикулу сипахи, этакая султанская гвардия и вечные противники янычар, поддержали своего господина. Затем в лагерь султана стали прибывать отряды сипахов-тимариотов и приводимые ими секбаны. Столица, поняв, что впереди ожидается большое кровопролитие, застыла в тревожном ожидании. Многие её жители уже были готовы покинуть её, ища спасения вдали от града Константина, но сделать это могли далеко не все, так как янычары, тоже понявшие к чему всё идёт, никого не выпускали из города.

 А потом султан начал действовать, и кровь действительно пролилась...

 С большим трудом, действуя не только силой, но и золотом, Сулейман сумел восстановить свою власть. Под топор палача отправились сотни царедворцев. Янычарский ага также был казнён, однако султан всё же был вынужден пойти и на некоторые уступки, и откупиться от восставших янычар. Разгонять их он так же не решился.

 К сожалению (или к счастью, тут весь вопрос с какой стороны смотреть), об этой заварухе слишком поздно узнали в Империи. Так что полноценного вторжения организовать не смогли. И поход за освобождение Венгрии отложили на лето следующего года.

 А вот король Сигизмунд попытался воспользоваться ситуацией в свою пользу. Понимая, что султану сейчас не до него, он просто не позволил своему юному сыну, одевшему венгерскую корону вместо Запольяи, приносить вассальную присягу, придумав для этого тысячу и один повод.

 Сулейману и вправду было не до взбрыкнувшего союзника, однако он быстро нашёл своё противоядие. Молдавский господарь давно хотел отвоевать у Польши Покутье, но раз между Сулейманом и Сигизмундом был заключён договор, то султан до времени сдерживал своего вассала. Однако теперь он негласно дал Рарешу добро напомнить Ягеллону кто на Балканах хозяин. А сам приготовился стать третейским судьёй в возникшем споре между его вассалом и союзником, намереваясь таким образом показать Польше её настоящее место в османской политике.

 Между тем война в Венгрии с уходом османских войск вовсе не затухла. Её новый палатин вёл армию от града к граду, приводя их к присяге юному королю. Панцирные бояре с Днепра, польские наёмники и венгерское ополчение оказались такой мощной силой, что раз за разом перетягивали победу в противостоянии со сторонниками Габсбурга на свою сторону. Дошло до того, что и в Чехии начались поползновения.

 Всё дело в том, что, желая стать королём Чехии, Фердинанд Габсбург обязался сохранить все права и привилегии чешских сословий, и не нарушать порядков и обычаев страны. Однако едва надев корону святого Вацлава, он тут же позабыл про свои обещания. Стараясь свести на нет политические права новых подданных, король уже в 1528 году запретил созывать в Чехии областные съезды дворян и сеймы без его разрешения, а также попытался внести раскол между дворянами и горожанами, чтобы предотвратить возможность их общей борьбы против его политики. Отчего города, особенно королевские, стали постепенно терять своё политическое значение.

 Вскоре не менее тяжко стало и тем, кто не исповедовал католицизм. Фердинанд ведь покровительствовал католикам, а ко всем остальным относился весьма враждебно. Между тем в Чехии и Моравии ещё со времён таборитов различных религиозных течений хватало. И если чешские утраквисты оказались весьма консервативными по сравнению с лютеранами Германии, то вскоре в стране появились и прямые приверженцы лютеранства — неоутраквисты. А ещё ко всему прочему уже почти век в стране существовала и отдельная Община чешских братьев, учение которой всё больше и больше приближалось по взглядам к учению Цвингли и Лютера. И это не считая множества мелких радикальных сект, среди которых в Моравии особенно укрепились анабаптисты.

 И, разумеется, между всеми ними давно уже велась тихая борьба за право окормлять окрестную паству, и считать себя самым верным учением. В которую с грацией носорога и ворвался Фердинанд. Он выступил против всех некатолических течений и принялся добиваться слияния консервативного утраквизма с католичеством.

 Чехи, наблюдавшие как новый король рушит одно обещание за другим, пока ещё терпели, но уже медленно закипали.

 И тут на политическом горизонте объявился Войцех-Альбрехт, пообещавший им отменить все габсбургские нововведения и править так, как правили его предки. Его воззвание было разбросано по стране тысячами летучих листков, убирать которые власти просто не успевали, а кое где и просто не хотели. Ну и как тут не забурлить чешскому обществу...

 Не менее судьбоносные решения принимались в этот момент и в Пруссии. Бывший магистр Альбрехт, ставший светским герцогом, попался польским политикам на собственном желании. Понимая, что война между Русью и Литвой неизбежна, они решили пристегнуть к ней своего вассала. При этом сами поляки собирались, как всегда, оставаться в стороне. Ну, до тех пор, пока Литва не пойдёт на Унию, а точнее на инкорпорацию в Польшу.

 Благодаря взаимной торговле и шпионам, поляки довольно хорошо представляли, что творится на Руси, кроме одной вещи: армии. Они, да и литвины тоже, были до сих пор уверены, что армия восточного соседа осталась на уровне Орши. Впрочем, во внутреннюю кухню того же Стрелецкого приказа их просто не пускали, а в Ливонии ничего особенного русская армия не показала. Рыцари давно перестали быть достойным противником, так что их поражению ни в Вильно, ни в Кракове сильно-то и не удивились. Так что увидеть коренные изменения в армейском строительстве полякам было просто неоткуда. Да и были те изменения пока что мизерными. Да, появились у Руси стрелецкие полки и кованная копейная рать. Но по сравнению с поместной конницей это была капля в море. Вот флот, это да. Русский флот оказался силой, способной сражаться не то, что с гданьскими каперами, но и даже с вековым балтийским гегемоном — Ганзой. Той самой Ганзой, что, несмотря на всё своё ослабление, молодым претендентам на новую роль на Балтике, в которой числились Дания, Польша и Швеция, всё равно была пока что не по зубам.

 И вот тут полякам и был нужен прусский герцог.

 Но просто так втянуть его в ненужную ему войну было невозможно. Альбрехт имел неприятную особенность выскальзывать из любых политических ловушек. Но при этом у него имелась одна слабость, на которой польские дипломаты и попытались сыграть. Этой слабостью была Ливония, чьи земли Альбрехт хотел подчинить себе ещё будучи великим магистром. Теперь же Ливония оказалась поделена между другими игроками. Большая часть отошла к Руси, а меньшая стала отдельным герцогством, где укрепился Барним IX Померанский. Точнее, теперь уже Барним I Курляндский. И пусть Курляндия находилась под патронажем сразу двух императоров, но поляков это никак не останавливало. Они надеялись превентивным ударом разбить русскую армию (для чего литвинам по планам выделялся целый польский корпус), а после вернуть Полоцк и Смоленск, а на севере если и не отобрать всю Ливонию, то уж Курляндию отхватить точно. И вот именно курляндские земли и выступали той морковкой, что должна была заманить прусского герцога в очередную литовско-русскую войну.

 Увы, Альбрехт, кроме всего прочего, ещё и оставался весьма осторожным политиком, так что переговоры шли трудно. Даже давление со стороны королевы, что постоянно требовала отдать Мемель литвинам, не могло сокрушить его недоверчивость. Но польские дипломаты надежд не теряли...

 Между тем прерванная было вспышкой эпидемии война в Скандинавии с наступлением холодов вновь стала набирать обороты. При этом бургундцы уже воем выли, теряя деньги от блокады проливов и действия ганзейских каперов. Последние грабили всё подряд, топили рыбацкие флотилии и даже позволяли себе разорять голландское побережье. Причём действовали не просто дерзко, а дерзко до наглости.

 Летом отряд из семи судов возле острова Влиланд, где находилась якорная стоянка для судов, идущих в залив Зюдерзее, атаковали вставший на отдых караван и захватили два десятка торговых судов. Большую часть из них после того как основательно разграбили, просто сожгли, но несколько самых новых и крепких увели с собой.

 А в октябре и вовсе эскадра из тринадцати кораблей проскочив в пасмурную погоду мимо острова и мелей Тексела, проникла в залив Зюдерзее. Спустившись к южному побережью, они подтянули буксируемые за собой лодки и, посадив в них пять сотен человек, буквально прокрались в Амстердам, воспользовавшись ночной темнотой. А утром нагло атаковали город с моря. Малые корабли корсаров, оснащённые вёслами, в толчее амстердамской гавани имели преимущество в манёвренности по сравнению с большей частью торговых судов. Не размениваясь на мелочь, они бросились грабить самые жирные призы, в то время как высаженный десант наводил свои порядки на берегу.

 Когда ближе к обеду к городу подскочил довольно большой отряд голландского ополчения, всё уже было кончено. Нет, чем поживиться у корсаров ещё было, но вот вступать в бой ради этого они не пожелали. То тут, то там в небо стали подниматься черные столбы дыма. Это загоралось всё, до чего смогли дотянуться загребущие ганзейские ручки. Добычи было столько, что она уже не помещалась в трюмах корсарских кораблей, и пришлось им выбрасывать самые дешёвые из дорогих товаров в море (потому что всякую дешёвку сожгли или выбросили ещё ранее). Напоследок корсары обстреляли из пушек сам город и закинули в него с помощью метательной машины пару десятков горшков с горючей смесью. Деревянный город полыхнул красиво. И ещё долго уходившие обратно в море корсары, и уводившие с собой пять больших призов, наблюдали за кормой огненные отсветы.

 Европа буквально онемела от подобной наглости. Амстердам понёс чудовищные убытки, Маргарита открыто потребовала от племянника вмешаться в скандинавскую склоку, но при этом Антверпен — главную жемчужину испанских владений в Нижних землях, — как ни странно, никто из ганзейцев не трогал.

 А пока в европейских дворах обсуждали рейд на Амстердам, войска Кристиана Второго вновь осадили те немногочисленные города в Сконе, что ещё не признали власти Кристиана. Вот только запасов в них для долгой осады практически не осталось. Летом, да и осенью тоже, крестьяне, из тех, кого не поймали наёмники, опасаясь болезни просто не посещали города. А когда выпал снег, и эпидемия утихла, то уже просто не успели этого сделать, так как на горизонте вновь замаячили норвежские наёмники. Впрочем, и сами города, изрядно прореженные болезнью, уже не горели таким большим желанием сражаться, как в начале года. В результате к Рождеству по всему Сконе продолжал держаться один лишь Мальмё, где всё так же сидели оставшиеся верными датскому королю дворяне со своими дружинами, а гарнизон был спешно пополнен с помощью ганзейского флота.

 При этом вторая часть норвежской армии вместе с королём так и продолжала ютиться на северо-западе Зеландии, куда спешно убежала от пандемии, молясь, чтобы болезнь обошла их стороной. Страх прошёл только с началом холодов, после чего Кристиан задумался о новом походе на Копенгаген. Город при его приближении восстал, но начавшаяся эпидемия не позволила Кристиану войти в него триумфатором. И вот пришло время совершить то, ради чего он так рисковал, прорывая блокаду.

 Через пролив, из захваченного наконец-то Хельсинборга ему смогли доставить продовольствие и военные припасы, что значительно подняло моральный дух солдат. Однако вскоре выяснилось, что навстречу ему, оставив за спиной закрывший ворота Копенгаген, идёт датская армия, которую вновь вёл Иоганн Ранцау. И сил у него было минимум в два раза больше, чем у Кристиана. Могло быть и ещё больше, но эпидемия куда сильнее ударила по датчанам, чем по норвежцам, имевшим хоть какую-то медицинскую службу и успевшим принять предупредительные меры.