Око

Так вот и прошло несколько лет, а тут прошли слухи, что Владимир-то Долгорукий первым стал говорить, что власть княжеская не от Бога, а от народа, чему даже имя нового князя есть подтверждение — демократ — значит, получивший власть от народа.

Народу это, конечно, приятно: как же, вот он какой сильный раз князю власть в руки дает, значит и обратно забрать может. Только вот хренушки, как мне кажется, не такой этот вой дурик, чтобы народу-то власть эту отдавать. Сначала власть отдай, а потом ещё и жену потребуют. Выбрали — спасибо, а сейчас освободите помещение, навоняли шибко в палатах.

Вот сейчас выборщиков требуют, чтобы Димитрию, значит, место его указать, а воя того, в первых боярах числящегося, во власть поставить на Москве. А ты со мной поедешь, мало ли какую бумагу заставят подписывать, сначала мне её зачтешь. И вот ещё. Юрий — это имя княжеское, не положено в простых семьях отроков сем именем нарекать. Будешь Митяем. Просто Митяем, чтобы никто не допытывался, чей ты сын. И девку свою возьми, пусть на Москву-красавицу полюбуется, а то за каменкой да под полком многого не насмотришь.

— Надо же события как развиваются, — подивился я сам про себя, — и у них тоже несварение по поводу власти, как её поделить, чтобы в чужие руки не попала. И как всё сходится? Перед самым Смутным временем надёжа была только на царевича Дмитрия, да только в молодых годах он был и любил ножичком играться. Как в летописях было записано: "Она того не уберегла, как пришла на царевича болезнь чёрная, а у него в те поры был нож в руках, и он ножем покололся, и она царевича взяла к себе на руки, и у неё царевича на руках и не стало". Может, лучше бы Демократа-Димитрия у власти оставить и законы прописать, чтобы не больше двух сроков всего и нового князя избирать выборщиками от всех весей, которым народ своё доверие выскажет. Так бы и демократии российской возрасту было не два десятка лет, а лет пятьсот-шестьсот и стало бы государство наше процветающим и жили там люди самые воспитанные и самые грамотные и все государства своих представителей посылали к нам учиться демократии и жизни в условиях демократии.

Я так думал, а сам сказал:

— Ладно, дядя Фрол, как скажешь, так и поедем.

Чего-то не хотелось мне ехать на Москву. Не лежала душа к этой поездке. Собственно говоря, менты московские с того времени ничуть не изменились, начнут регистрацию требовать, а сами будут руку подсовывать, чтобы деньгу в неё положили. А власти на это глаза закрывают, потому что какая-то толика от этих подношений и им перепадает то ли от самих стражников, то ли в виде звена из цепочки от гастарбайтеров и лихого люду, которые законными гостями по Москве-матушке шныряют, раздевая и разувая добропорядочных граждан. Да только как тут не поехать, если человек тебя приютил, не побоялся, что ты к нечистой силе отношение имеешь, варенцом вот угостил, рубаху с портками дал, место на лавке указал, значит и его уважить нужно. Да и на Москву заодно полюбуюсь. Старая-то Москва во всех отношениях, говорят, лучше была, чем современная. Тогда жены градоначальников коммерцией не занимались и подряды городские не откупали, а балы готовили да между политесами всякими политику вершили на благо семьи и Отечества.

Как готовились к поездке, рассказывать не стану, не так это интересно и, как на повозке ехали, тоже не особенно интересно. Расстояние вроде бы и недалекое, а вот нужно лошадь останавливать, давать ей отдых и кормежку и самим отдыхать и кормиться.

Поборы начались на подъезде к Москве. И каждый, кто мзду получал, печаточку свою прикладывал к правой части оборотной стороны грамотки, чтобы, значит, не ошибиться и не обобрать человека по второму разу.

Пробки в Москве были громадные. Улочки узкие, две телеги еле разъезжаются, а если кибитка боярская встретится, так кучер боярский матюгами всех с дороги сгонит, ещё стражниками с алебардами накостыляют. Или боярин поедет, к примеру, в баню, так дороги за час до его проезда перекрывают и все стоят и ждут. Матерятся, конечно, а что сделаешь: оне бояре, им всё положено. На боярских каретах и кибитках факелы днём и ночью горят, чтобы все видели, кто едет.

Стоянок было мало. Все так и грудились к Сенной площади. И мы туда попёрлись. Так оставишь телегу с лошадью, потом хрен найдёшь. А на Сенной пригляд будет, да и Эдетту при лошадях оставим, авось не умыкнут девку лихие люди.

Потом мы с Фролом пошли к Кремлю. Вот тут-то и началось самое главное действо. Посланцы от Владимира Долгорукого грамотку Фрола прочитали и наказали строго-настрого голосовать за Владимира, иначе секим башка будет. Тоже самое пообещали и посланцы княжича.

Затем была процедура голосования. Заходит выборщик в палату, а ему дают избирательный бюллетень с двумя кандидатами, и он послушно ставит кресты за каждого кандидата, не ослушался, мол, я ваших посланцев.

Начали голоса считать, и получилось, что за Владимира Долгорукого и княжича Димитрия одинаковое количество крестов поставлено и что выбор они будут делать в умном поединке друг с другом. Будут выяснять, кто из них умнее. И на поединок только выборщики приглашаются в количестве пятидесяти человек из тех, что поумнее будут. Фрол тоже оказался в числе умных, а я пошёл на Сенную площадь, чтобы вместе с Эдеттой дожидаться его.

Глава 70

На Сенную я подоспел в самый разгар драки Эдетты с каким-то чернявым мужичонкой. Схватив нападавшего за ворот армяка, я отбросил его в сторону, в стойло к лошадям и стал успокаивать Эдетту.

Девушка рассказала, что подошёл какой-то улыбающийся то ли грек, то ли ещё какой-то нехристь и дал ей сахарный петушок.

— На, — говорит, — девушка, полижи его, а сам под подол полез. Раз я его петушка лижу, то и он своего петушка мне под подол запустит. Я взяла этого петушка, в рот ему воткнула да по челюсти вдарила, а тут и ты подоспел, — говорила радостная Эдетта, видя, что она не одна.

Мужичонка валялся под ногами у лошадей, держался за рот и что-то нечленораздельно мычал.

Тут набежали менты, извините — стражники — и повязали меня с девушкой. Разбирательство было коротким — глаза голубые, волосы русые, бакшиш не дают — виновны. Бросили в яму. Меня — в мужскую, Эдетту — в женскую.

Яма она и есть яма. Вырыта в незапамятные времена. Дно утрамбовано, а в нём дерьмо плавает и десять мужиков стоят по щиколотки. Вода, если её так назвать, потихоньку всё равно в землю впитывается, а что не жидко, то в дно и втаптывается. Запах стоит такой, что аромат любого вокзального туалета покажется благовонием по сравнению с ним. В бабской яме положение не лучше.

В яме сидели в основном невиноватые, такие, как я. Вора за руку схватил, и вот вор на свободе, а любитель правопорядка в яме. Бабу защитил — в яму, а насильник ухмыляется. Другие в яму попали из любопытства. Подошли позубоскалить да на арестантов сверху поплевать, а вот возьми ж ты, поскользнутся на нечистотах да в яму и падают. Или толкнет кто из озорства. Дерьмом перемешаются и не понятно, кто и где. А стражники они что, им разбираться не нужно — раз в яме сидят, значит — варнаки. Мужик тут недавно так же упал и всё мычал, а потом говорить начал, что он тут ни при чём, просто полюбопытствовать хотел.

От мужика-то и я понял, почему тот чернявенький мычал. Ему сахарным петушком зубы сцепило. Помнится, в молодые годы, классе в седьмом, мы ходили походами по нашей области и в одном уездном городке посетили кондитерскую фабрику. Фабрика эта была в небольшой избе и выпускала карамель "Дунькина радость". Так вот, пока карамель эта не застынет, её нипочём в рот брать нельзя. Зубы намертво сцепляет. У нас тоже так было, еле квасом отпоили.

Я сидел и размышлял о том, почему на Руси в Смутное время порядки такие же, как и у нас, когда в стране главенствует двоецарствие. Это как комиссар с командиром — комиссар ни уха, ни рыла в военном деле, а везде суется и сам командовать норовит, а командиру приходится у него на побегушках быть, потому что партия в руках комиссара, а она любого человека в дерьмо может превратить, изгнав из своих рядов и лишив всех должностей. Может, партии вообще разогнать, а главной идеологической силой сделать Конституцию и родину — Россию. И лозунг — всё во благо России! Всё, что ты делаешь, должно быть во благо России и Конституция тебе это позволяет делать и даже обязывает.

Так, а ведь я при задержании меня стражниками тоже что-то насчет Конституции говорил и в отношении моих гражданских прав. Вот они, гражданские права, у меня под ногами чавкают. Может, если бы я о них не распинался, то мы с Эдеттой получили бы коленкой под зад и дожидались Фрола с известиями о том, как закончился умной поединок первого боярина и княжича. Или снова княжич с ножичком игрался?

— Ты опять здесь? — обратился ко мне какой-то мужик с жиденькой бородой и в рубахе-распояске. — Либо ты сам везде лезешь или у тебя планида такая в тюрьме посидеть?

Я присмотрелся и глазам своим не поверил. Это же Хесус!

— А ты-то что здесь делаешь? — спросил я. — Здесь яма намного хуже московского обезьянника.

— Это и хорошо, что хуже, — согласился Хесус, — я здесь грехи ваши искупаю. Стараюсь сущность вашу понять: кто вы вообще такие, откуда взялись и зачем вы эту землю заселяете, ничего на ней не делая. Вам Господь такие богатства дал, а вы как собаки на сене — сам не гам и другим не дам.

— Слушай, Хесус, — зашипел я, — ты чего как сотрудник американского госдепартамента заговорил? Я ведь не посмотрю на то, что ты фокусы умеешь делать, так врежу по сопатке, что позабудешь, как наши земли иноземцам предлагать.

— Вот в этом вся ваша сущность, — усмехнулся Хесус, сумев меня раздраконить, — вместо дискуссии кулаком по носу. Вы и партийные дискуссии после ленинской революции заканчивали кулаками да расстрельными лагерями. Чего вы всё в городах сгрудились? Дайте людям землю. Сколько они пожелают, столько и дайте для использования в интересах вашего государства. Вы же весь мир станете кормить, отбоя от приезжих не будет, промышленность придется развивать, чтобы земледельцев техникой снабжать, заживете как короли, американцы ещё к вам на поклон будут ездить, а так прозябаете как бомжи, не желающие жизнь свою улучшать.

— Много ты знаешь, святой человек, — остудил я его, — народ наш знаешь какой хороший. Он носитель всего самого земного, не испорчен цивилизацией, добрый, отзывчивый, ну, там, если по пьяни чего-то и сделает, так ведь не по злобе. С начальниками нам не везёт. Какого нам ни дадут, какого сами изберём, всё какие-то злодеи оказываются, волюнтаристы и диктаторы. А так, мы всегда готовы ко всяким перестройкам и революциям.

— Правильно говоришь, — улыбнулся Хесус, — не народ вы свободолюбивый, а стадо, требующее пастуха, чтобы потом всё на пастуха валить. Меняйте чаще пастухов, и найдется тот, кто вам по нраву. Избирайте его максимум на четыре года. Не понравился, избирайте другого, третьего, четвертого. Кто-то, да и поведёт вас по дороге процветания. Законы издайте, по которым покусительство на демократию является изменой государству и мятежом со всеми вытекающими отсюда последствиями. И будет у вас жизнь беспокойная, но интересная. Может, и тебя судьёй, прокурором изберут или шерифом окружным, и будешь ты людей в яму сажать, а не они тебя.

— Тебя, похоже, за эти слова сюда и бросили? — съязвил я.

— Ты прав, друже, — засмеялся Хесус, — в вашей стране не меняется ничего. Единственное светлое пятно — восьмилетняя эпоха Великого учителя.

— Как восьмилетняя? — остановил я собеседника. — Тандем ведь под себя сделал шестилетний срок президентства.

— Великий учитель всё это отменил и закон провёл, что президентом нельзя быть более двух раз, — сказал Хесус, — над ним смеялись, но уважали. Через восемь лет он ушел и всё пошло по-старому. В свободном государстве народ не менее двух поколений должен быть свободным. А вам нужно десять Учителей подряд, чтобы хоть чему-то обучить. Сейчас крикни на любой из ваших площадей — кто из вас за ленинизм-сталинизм? Половина населения на колени встанет, и землю будет целовать от радости. Стадо вы и есть стадо. Чем вас больше бьют и режут, тем больше вы любите мясника. И если вы развалитесь и погибнете, то мир только перекрестится как от избавления и бросится осваивать ваши необъятные территории, убивая друг друга и затевая новые войны. Только вам это уже будет всё равно. Рабам всё равно, какой хозяин будет над ними, лишь бы кормил вовремя.

— Сволочь ты, Хесус, — сказал я и отвернулся. В душе я понимал, что он прав. Если быть всё время быдлом бессловесным, то так оно и будет. Люди, идущие на жертвы ради народа, этим же народом и осмеиваются. Но жертвы будут не напрасны. Каждая жертва привлечёт десять сторонников. Каждый сторонник привлечёт ещё десять сочувствующих. Каждый из сочувствующих породит десять сомневающихся. И пойдет как цепная реакция. Только плохо будет тем, кто народ довел до такого состояния. Пострадают виновные и невиновные. Но демократия разберётся, кто виноват, а кто не виноват. Не будет массовых репрессий и массовых захоронений, не будут строиться концлагеря и действовать органы госбезопасности с мечами и щитами для защиты от собственного народа. — Чего стоишь как посторонний? — обратился я к своему знакомцу. — Давай, вызволяй меня отсюда, чтобы тебе потом не пришлось грехи наши замаливать и на себя их брать. Как-нибудь поменьше их будем делать.

Глава 71

После моих слов Хесус преобразился. Передо мной стоял не мученик, а человек, которому удалось убедить грешника в неправедности его жизни. Точно так же себя чувствует учитель, научивший ученика ремеслу и отпускающий его в жизнь, где он будет радовать народ своим мастерством и будет таким же учителем, как и его старый наставник.

— Сейчас в яму спустится верёвка, — сказал пророк, — вылезешь сам и вытащи свою Юдифь из соседней ямы. Но не вздумай никого другого вытягивать за собой. Это зло полезет за праведником. Лучше брось верёвку в яму, пусть оно там ею удавится. И не вздумай учиться на своих ошибках, отрицая советы тех, кто знает, как оно будет. Хватит уже быть идиотами, а?

— Кто же сбросит верёвку, — спросил я с недоверием, — у тебя там свои люди?

— Не теряй время, — сказал мой спаситель, — верёвка у тебя за спиной.

Я повернулся и действительно увидел верёвку. Грязную, хлипкую и не верилось, что она выдержит меня. Почувствовав толчок в спину, я ухватился за спасительный конец и стал лезть по ней. Я лез и вспоминал те времена, когда мог заниматься хотя бы утренней гимнастикой, но считал, что сильному спорт не нужен, а слабого он погубит.

— Так тебе и надо, — ругал я себя, вцепляясь в скользящую в руках верёвку и с трудом приподнимаясь над уровнем дня ямы. — Не дай Бог, проснутся стоящие в углах соямники и потянутся за мной. Тогда вообще никто не вылезет. Либо верёвка оборвется, либо начнутся крик и потасовка, которые разбудят охрану.

С огромным трудом я вылез из ямы и потянул за собой верёвку. Верёвка не поддавалась. Кто-то уже висел на ней. Я подтянул верёвку повыше, а потом резко отпустил её. В яме что-то шлепнулось, и верёвка освободилась. Я так и не понял, к чему она была привязана, но её хватило до женской ямы. Я сбросил её в яму и громко зашипел: