В каком-то смысле искусство того времени кажется странно безразличным к войнам. Кано Масанобу рисовал на стенах китайские реки и буддийских персонажей в стилях, заимствованных из китайских образцов. Критики и художники Синкей Геями и его сын Соами создали замечательные работы кистями своих учеников, таких как динамичный Кэнко Сёкэй. Но искусство, в конечном счете, было неотделимо от военной политики, потому что за него платили военачальники, а покровительство сёгуна отнюдь не было бескорыстным.

Есть подозрение, что Ёсимаса нанимал художников потому, что, по крайней мере отчасти, они обходились дешевле воинов и были более эффективны в качестве посредников пропаганды. Покровительство театру Но, например, было традиционным в доме сёгуната, где ставились героические пьесы, связывавшие сёгунов с личностями из порой легендарного прошлого; именно во время просмотра такого театрального представления был убит отец Ёсимасы. Поскольку Ёсимасе приходилось поддерживать связи по всей Японии, он наладил оживленную торговлю портретами для распространения в провинциальных святынях, где они могли служить предметами почитания, как фрагменты или реликвии его самого 41. Но Ёсимаса поднял искусство на новый уровень назвав его японским эквивалентом "обрядов и музыки", которые Конфуций считал необходимыми для благополучия китайского государства 42.

Не все поддавались покровительству Ёсимасы. Художник-пейзажист, писавший свои работы тушью, Тоё Сэссю посетил Китай в 1467 г., после нескольких лет копирования китайской живописи. Он обслуживал только провинциальные дома и отказался рисовать для Ёсимасы под типично китайским предлогом: простому священнику не подобало расписывать "золотой дворец"43. Такое несогласие или привередливость были редкостью. Вкус Ёсимасы вдохновлял представителей элиты и купцов, стремившихся потратить деньги ради статуса. Провинциальные военачальники подражали его практике, приглашая поэтов, художников и ученых, чтобы те украсили их собственные дворы своими знаниями и произведениями искусства. Некогда популярная теория об истоках итальянского Возрождения объясняла инвестиции в культуру настроениям трудных времен: когда войны сокращали возможности зарабатывать на торговле, капиталисты тратили свои деньги на произведения искусства. Нечто подобное, похоже, происходило в Японии в течение долгих лет гражданской войны с конца 1460-х гг. Опасения (часто оправдывавшиеся), что частые пожары в столице могут привести к уничтожению ценных библиотек, вызывали лихорадочный энтузиазм по переписыванию рукописей. Бегство ученых и художников из столицы способствовало распространению столичных вкусов по стране. Военачальники конкурировали за услуги поэтов и художников 44. Ямагути, например, стал "маленьким Киото", украшенным присутствием известных художников.

В качестве примера можно привести странствия Синкэя. В 1468 г. он покинул столицу и отправился на восток, чтобы использовать свой авторитет буддийского мудреца в интересах одной из противоборствующих сторон в гражданских войнах. Большую часть следующих четырех лет он провел, отвечая на приглашения знати проводить поэтические вечера в их замках и лагерях, стремясь, по его словам, "смягчить сердца воинов и грубых простолюдинов и научить их человеческой чувствительности людей всех эпох"45. Весна опечалила его: "Даже цветы — это пучки перевернутых лезвий"46.

Приключения другого известного поэта иллюстрируют затруднительное положение художников во времена гражданской войны. Соги, не менее известный поэт, обычно странствовал между провинциальными дворами, откликаясь на приглашения честолюбивых меценатов. Однако в 1492 г. он остался в столице, обучая аристократов классическим произведениям эпохи Хэйан, написанным почти полтысячелетия назад. Ему было семьдесят три года, и его тяга к путешествиям угасала. Однако летом того же года он совершил поездку в сельскую местность, чтобы навестить Юкаву Масахару, мелкого военачальника с литературными амбициями. Цикл стихотворений, написанных им для этого покровителя, начинается с молитвы о долговечности дома, в которой отпрыски Масахару сравниваются с молодыми соснами: "Пусть они вырастут еще выше". Но "закон, — писал он также, — уже не тот, что был раньше"47. Благочестие ушло в прошлое.

Кто услышит это?

Вдали, на холмах,

Звонит храмовый колокол.

Несмотря на мольбы Соги о пощаде в битве, Масахару поддержал не ту сторону в конфликте. Через год после визита Соги его состояние пошатнулось. После 1493 г. упоминания о нем исчезают из источников.

Удивительно, но этот ренессанс процветал в условиях отсутствия безопасности, которое могло бы парализовать город Киото, где никогда не было достаточно верных солдат для поддержания порядка среди соперничающих банд, наводнивших город, и враждующих армий военачальников, которые часто осаждали его. После того, как армии военачальников отступили от руин столицы в 1477 г., власть захватили мародеры. На востоке страны продолжались полномасштабные военные действия.

По мере обострения войны Япония распалась на враждующие государства. Возвысившийся из низов военачальник, ставший известным как Хосо Соун, продемонстрировал эти возможности. Заработав себе репутацию на службе у других военачальников, он начал действовать самостоятельно, привлекая последователей своей доблестью. В 1492 г. он завоевал полуостров Идзу и превратил его в базу, с которой намеревался распространить свое господство на всю страну. В 1494 г. он обеспечил контроль над полуостровом, захватив крепость Одивара, которая контролировала подход к Идзу, выдав себя за предводителя отряда охотников на оленей. Он никогда не был достаточно силен, чтобы продвинуться дальше соседней провинции Сагами, но его карьера была типичной для эпохи, когда десятки новых военачальников появлялись на сцене, основывали новые династии и создавали то, что по сути было небольшими независимыми государствами. В то же время крестьянские общины организовывали свои собственные вооруженные силы, иногда в сотрудничестве с военачальниками.

Хотя Китай отказался от имперских амбиций, а Япония, впав в политическую неэффективность, еще не приступила к их осуществлению, экономика этих стран оставалась устойчивой, а яркость и динамизм культурной жизни были впечатляющими.

В других частях света, к которым мы сейчас должны обратиться, экспансия разворачивалась подобно разжимающейся пружине. Эпоха экспансии действительно началась, но это был феномен расширяющегося мира, а не европейской экспансии, как утверждают некоторые историки. Мир не просто пассивно ждал, пока европейское вмешательство преобразит его, словно по мановению волшебной палочки. Другие общества уже творили свои собственные чудеса, превращая государства в империи, а культуры в цивилизации. Некоторые из наиболее динамичных и быстро развивающихся обществ XV в. находились в Северной и Южной Америке, Юго-Западной и Северной Азии, а также в Африке к югу от Сахары. Более того, с точки зрения территориальной экспансии и военной эффективности в борьбе с противниками некоторые африканские и американские империи превосходили любое государство Западной Европы.

Индийский океан, который Китай отказался контролировать, — "моря молока и масла", как древние индийские легенды называли моря, омывавшие приморскую Азию, — связывал богатейшие экономики мира и был местом самой богатой торговли на Земле. Он представлял собой замкнутую область, объединенную муссонными ветрами и изолированную от остального мира зонами штормов и непреодолимыми расстояниями. Для будущей истории планеты важнейший вопрос заключался в том, кто — если вообще кто-нибудь — будет контролировать торговые пути после ухода китайцев. В 1490-х гг. этот вопрос все еще оставался нерешенным. Но Индийский океан также был ареной интенсивного, преобразующего культурного обмена, последствия которого до сих пор ощущаются во всем мире и к которым мы должны сейчас обратиться.

Примечания

1. J. Cahill, Parting at the Shore: Chinese Painting of the Early and Middle Ming Dynasty (New York: Weatherhill, 1978).

2. G. Uzielli, La vita e i tempi di Paolo dal Pozzo Toscanelli, Raccolta Colombiana 5 (Rome: Reale Commissione Colombiana, 1894), 571-72.

3. J. Meskill, ed., Ch'oe Pu's Diary: A Record of Drifting Across the Sea (Tucson: Univ. of Arizona Press, 1965), 22.

4. Meskill, Ch'oe Pu's Diary, 50.

5. Meskill, Ch'oe Pu's Diary, 52.

6. Meskill, Ch'oe Pu's Diary, 53.

7. Meskill, Ch'oe Pu's Diary, 65.

8. Meskill, Ch'oe Pu's Diary, 63, 93-94.

9. Meskill, Ch'oe Pu's Diary, 65.

10. D. Twitchet and F. W. Mote, eds., The Cambridge History of China, vol. 8, pt. 2 (Cambridge: Cambridge Univ. Press), 699.

11. I. A. Sim, "The Merchant Wang Zhen, 1424-1495," in The Human Tradition in Premodern China, ed. K. J. Hammond (Wilmington, Del.: Scholarly Resources, 2002), 157-64.

12. Meskill, Ch'oe Pu's Diary, 107.

13. Twitchet and Mote, Cambridge History of China, 920.

14. Twitchet and Mote, Cambridge History of China, 878.

15. Cahill, Parting at the Shore, 90.

16. Cahill, Parting at the Shore, 90.

17. Cahill, Parting at the Shore, 89.

18. J. Duyvendak, "The True Dates of the Chinese Maritime Expeditions in the Early Fifteenth Century," T'oung Pao 34 (1938): 399-412.

19. R. Finlay, "The Treasure Ships of Zheng He," Terrae Incognitae 23 (1991):1-12.

20. Duyvendak, "Chinese Maritime Expeditions," 410.

21. Meskill, Ch'oe Pu's Diary, 8, 146.

22. Meskill, Ch'oe Pu's Diary, 57.

23. Meskill, Ch'oe Pu's Diary, 65.

24. Meskill, Ch'oe Pu's Diary, 93.

25. Transactions of the Royal Asiatic Society, Korean Branch, 2 (1902), 36 (перевод модифицирован).

26. Transactions, 37.

27. Transactions, 36, 39-40.

28. Transactions, 38.

29. Meskill, Ch'oe Pu's Diary, 65.

30. E. Ramirez-Christensen, Heart's Flower: The Life and Poetry of Shinkei (Stanford, Calif.: Stanford Univ. Press, 1994), 20.

31. D. Keene, Yoshimasa and the Silver Pavilion: The Creation of the Soul of Japan (New York: Columbia Univ. Press, 2003), 70.

32. Keene, Yoshimasa, 5.

33. Ramirez-Christensen, Heart's Flower, 20-24.

34. D. Keene, ed., Travelers of a Hundred Ages (New York: Holt, 1989), 211.

35. Ramirez-Christensen, Heart's Flower, 20.

36. K. A. Grossberg, Japan's Renaissance: The Politics of the Muromachi Bakufu (Ithaca: Cornell Univ. Press, 2001).

37. Keene, Yoshimasa, 69.

38. Keene, Yoshimasa, 117.

39. Keene, Yoshimasa, 88.

40. Grossberg, Japan's Renaissance, 62.

41. Q. E. Phillips, The Practices of Painting in Japan, 1475-1500 (Stanford, Calif.: Stanford Univ. Press, 2000), 148.

42. Keene, Yoshimasa, 164.

43. Keene, Yoshimasa, 107.

44. Phillips, Practices of Painting, 3.

45. Ramirez-Christensen, Heart's Flower, 155.

46. Ramirez-Christensen, Heart's Flower, 152.

47. D. Carter, The Road to Komatsubara: A Classical Reading of the Renga Hyakuin (Cambridge, Mass.: Council on East Asian Studies, Harvard Univ., 1987), 117, 143.

Глава 9

"Море молока и масла"

Край Индийского океана

19 января: Нур ад-Дин Абд ар-Рахман Джами умирает в Герате.

Традиционная историография страдает от избытка "горячего воздуха" и недостатка "ветра". На протяжении всей эпохи парусных судов, то есть почти всего прошлого, от которого сохранились письменные источники, ветры и течения ограничивали возможности дальних коммуникаций и культурного обмена. Большинство потенциальных исследователей предпочли плыть против ветра, по-видимому, потому, что независимо от того, совершали ли они какие-либо открытия или нет, они хотели вернуться домой. Например, финикийцы и греки — жители восточной оконечности Средиземноморья — исследовали протяженность этого моря, двигаясь против господствующих ветров. В Тихом океане полинезийцы тем же способом колонизировали архипелаги Южных морей, от Фиджи до острова Пасхи.

Однако в целом стационарные ветровые системы препятствуют исследованиям. Там, где ветры постоянны, нет никакого стимула пытаться использовать их в качестве средств доступа к новым мирам. Либо они дуют в лицо, и в этом случае мореплаватели никогда не уйдут далеко под парусами, либо дуют в спину, и в этом случае они не позволят путешественникам вернуться домой. Напротив, муссонные системы, где преобладающие ветры носят сезонный характер, благоприятствуют дальним плаваниям и исследовательским путешествиям, поскольку мореплаватели знают, что ветер, как далеко бы он их ни занес, в конечном итоге сменит направление на противоположное и позволит им вернуться домой.

Меня удручает мысль о том, что мои собственные предки, жившие на родине моей семьи на северо-западе Испании, сотни, а может быть, и тысячи лет безучастно смотрели на Атлантику и никогда не выходили далеко в море — в лучшем случае занимались рыболовством и прибрежными каботажными перевозками. Но ветры приковали их к суше, как бабочек к витрине для коллекционирования. Они едва ли могли себе представить, каково это — ощущать ветер, из года в год дующий то в лицо, то в спину. Именно это и происходит на берегах морской Азии, где система муссонов является доминирующей характеристикой природной среды. Севернее экватора зимой преобладают северо-восточные ветры. Когда зима заканчивается, направление ветров меняется на противоположное. Большую часть остальной части года они устойчиво дуют с юга и запада, направляясь к азиатскому материку по мере того, как воздух прогревается и поднимается над континентом.

Планируя свои плавания с учетом предсказуемых изменений направления ветра, мореплаватели могли поднимать паруса, будучи уверенными в том, что найдут попутный ветер в море и попутный ветер для возвращения домой. Более того, в Индийском океане по сравнению с другими судоходными морями стабильность сезона муссонов давала дополнительное преимущество, способствуя быстрому плаванию в обоих направлениях. Судя по сохранившимся античным и средневековым источникам, плавание через Средиземное море с востока на запад против ветра занимало от пятидесяти до семидесяти дней. А при помощи муссонов корабль мог пересечь весь Индийский океан от Палембанга на Суматре до Персидского залива за меньшее время. Для того, чтобы добраться из Индии до любого из портов Персидского залива и обратно, достаточно было трех-четырех недель.

В 1417 г. персидский посол, направлявшийся в Индию, проделал этот путь еще быстрее. Абд ар-Раззак направлялся в южноиндийское королевство Виджаянагар. На его пути было слишком много враждебных государств, чтобы он мог добраться туда по суше. Его корабль отплыл поздно, в ужасающую, штормовую погоду в конце лета, когда палящий зной внутренних районов Азии со свирепой настойчивостью затягивает океанский воздух вглубь материка. Купцы, которые должны были сопровождать посла, отказались от путешествия, "в один голос заявив, что время навигации прошло и что каждый, кто выходит в море в это время года, сам несет ответственность за свою смерть". Испуг и морская болезнь лишили Абд ар-Раззака сил на три дня. "Мое сердце было разбито, как стекло, — жаловался он, — и душа моя устала от жизни". Но его страдания были вознаграждены. Его корабль достиг Каликута, знаменитого складочного центра перца на Малабарском побережье, всего через восемнадцать дней плавания из Ормуза.