Тем временем, главная цель нашего путешествия в Мадрид была достигнута — перемирие сроком на пятнадцать лет было подписано Его Величеством Филиппом IV. Мы уже начали собираться в обратный путь, но к нам в гости, неожиданно и без приглашения, пожаловала та самая герцогиня Х., изображенная на упомянутой картине как Юнона. Я была заинтригована сим визитом — до сих пор эта дама относилась ко мне более чем прохладно (это я очень мягко говорю) и я решила ее принять.
Герцогиня Х., была более чем вежлива, но настроена предельно решительно.
— Ваша светлость, госпожа виконтесса, я знаю, что вы пишете чудесные картины. Не далее как третьего дня я имела счастье любоваться одной из них.
— И какой именно картиной вы любовались, ваше сиятельство?
— Той, на которой вы изволили изобразить меня как Юнону.
— Таково было желание заказчицы, ваше сиятельство, которой я не смогла отказать в этом милом пустячке, — я улыбнулась.
— Да, я это понимаю. Мне понравилась эта картина, особенно мне понравилась ваша хитрая улыбка в образе Минервы. И я хочу, что бы вы изобразили и меня, и изобразили красивее чем эту уродину! (герцогиня изволила высказаться ужасно грубо, но я не буду повторять все е слова) Я хочу что бы вы изобразили меня во всей красе и со всех сторон в одной картине!
— Это как, ваше сиятельство? — я сразу не поняла, что требуется.
— Дорогая виконтесса, если вы соизволите посетить мое palacio, поймете без долгих объяснений. Es mejor ver una vez que oír cien veces. (Лучше один раз увидеть, что сто раз услышать).
— Хорошо, я принимаю ваше приглашение, едем к вам, — подумав немного, я решилась.
В ее дворце я была потрясена увиденным — у нее во дворце было волшебное, просто зачаровывающее чудо! Это волшебное, невероятное чудо — зеркало! Громадное! Высотой не меньше трех ярдов! Только подойдя поближе, я поняла, что сия громадина собрана из трех частей, но собрана так искусно, что стыки почти не заметны, их можно рассмотреть только вблизи! Каждая из этих трех частей стоит если не как моя барония, то как очень и очень большое и весьма доходное поместье. У многих герцогов и маркизов все имущество стоит намного дешевле. Даже мне пришлось бы несколько лет копить деньги на такую покупку. Мдаа...
Пока я рассматривала это чудо, герцогиня приготовилась позировать ( ее камеристка быстро избавила герцогиню от платья, оставив в костюме нашей праматери Евы) и сказала:
— Я буду стоять здесь и причесываться перед этим зеркалом, а вы рисуйте меня одновременно и с лица и со спины!
Я не знаю, кто именно был тем самым "яблоком раздора" у этих двух дам — они обе замужем. Да и знать я это не желаю. Но это "яблоко раздора" явно не муж одной из них и оно, это "яблоко", было где-то очень далеко от Мадрида. Говорю так, потому что причесывающуюся герцогиню по ее просьбе я изобразила дважды — и во весь ее природный рост, и в маленьком размере — на картине всего два фута высотой. И маленькая картина была тут же запакована и отправлена в подарок кому-то в испанскую армию, в Испанские Нидерланды. Вот и ладно, это ее каприз и ее грех. Или это вовсе не грех?
Я думаю, а не стала ли эта картина той самой последней соломинкой, что ломает спину верблюду? Ведь именно эта герцогиня больше всего сокрушалась при упоминании войны между нашими странами?
Кроме написания портретов испанской знати и рисования разных картин, в основном пейзажей, для собственного развлечения, я занималась в Мадриде еще множеством самых разных дел, о которых не имею права не только оставить какие-либо записи, но и говорить о них с кем-то, кроме моего отца, Его Преосвященства и Его Величества Луи XIII, не имею права.
Увы, во время моего путешествия в Испанию и Мадрид, не все было прекрасно и безоблачно. Были и крайне неприятные события, и все из-за несдержанных языков местных дурно воспитанных шевалье, ах, простите, идальго и грандов. Первый раз с толпой этих идальго разного возраста, в основном молодых бездельников и шалопаев, я столкнулась в королевском дворце, когда писала портреты Их Величеств. В один из дней, закончив работу, я выходила из дворца, а толпа этих шалопаев шла мне навстречу. Один из них, Диего-Энрике де Гусман-де-Эспиноза-де... и еще дюжину раз "де-" чего-то там. Во Франции у нас титулы весьма и весьма длинные и витиеватые, но в Испании витиеватость титулов превосходит все, что я слышала ранее. Так вот этот дон Энрике весьма вольно (это дипломатично выражаясь) высказывался обо мне, о всех женщинах и о всех кто работает. Мне было лень связываться, и я, сделав вид, что не понимаю по-испански, проигнорировала их.
А в этот раз, когда расположившись на площади, я рисовала пейзаж со дворцом, толпа этих шалопаев окружила меня и принялась злословить на разные темы. Мешая мне рисовать не только словами. Я терпела их шуточки и выходки довольно долго, даже очень долго, но когда этот мерзавец оскорбил уже не только всех женщин в мире, лично меня, но и нашу маму, я буквально взорвалась. Я отложила рисование, молча улыбаясь, я подошла к зарвавшемуся хаму, чем сбила его столку, и молниеносно выхватив свои даги, нанесла ему два удара — в пах и в локоть правой руки, затем добавила еще один, третий, удар в локоть левой руки. В Испании дуэли запрещены еще более строго, чем во Франции, но никто не запретит мне наказать мерзавца. Если Господь пощадит негодяя, то он умрет быстро, хотя и в муках. Если решит наказать — то этот мерзавец еще поживет, не только не имея возможности завести потомство (и это прекрасно!), но даже поднести ложку ко рту! Не говоря уже про то чтобы взяться за шпагу. Его спутники не сразу поняли, что случилось с их приятелем, а когда поняли, начали хвататься за свои шпаги. Не давая им сделать это, я резанула еще двоих, кто оказался рядом, затем вернула одну дагу в ножны и достала свой револьвер. Но по счастью, выстрелить я не успела ни разу — вмешались охраняющие меня мушкетеры Их Величеств, и французские и испанские. Задирам быстро и просто объяснили всю пагубную ошибочность их поведения, и что за оскорбления всех, особенно женщин, включая матерей, сестер, жен, дочерей и возлюбленных, мушкетеры просто повесят всю эту шайку, в полном соответствии с Указами Его Католического Величества!
Наверное, я совершила ошибку, и мне следовало сразу, после первых же слов этих шалопаев, отдать приказ моей охране?
Этот случай навел меня на следующую мысль, показавшуюся мне странной, но возможно полезной. Проверить ее я сама не могу — я не ношу шпагу постоянно, как шевалье. Так вот мысль такая: если вместо бросания перчатки в лицо, долгих разговоров с объяснениями и требований извинений, сразу, одним— единственным круговым движением выхватывать шпагу вверх и продолжая это движение довернуть кисть так чтобы тут же нанести удар в лицо врагу — в глаз, или в нос? Враг не успеет среагировать, окажется обескураженным или даже изрядно раненым, и его будет легче добивать, не так ли? Объяснила эту свою мысль отцу, чем привела его в изрядное смущение. Но подумав, он со мной согласился:
— Да, Мари, ты права, если драка неизбежна, то так начинать ее лучше, хотя это нарушение традиций. Но к черту все традиции, когда речь идет о своей жизни или жизни того, кого защищаешь... Надо бы попробовать на чучеле отработать такой удар.
Через день, после того как мы покинули Мадрид направляясь домой, во Францию, нас догнала запряженная восьмеркой красиво изукрашенная карета с охраной из дюжины гвардейцев. Когда нас догнала эта карета, и один из охранявших ее гвардейцев потребовал остановиться, дело едва не дошло до большой драки. Но по счастью все обошлось — из догнавшей нас кареты вышла пожилая дама, и я узнала ее. Это была одна из самых главных дам при дворе королевы Испании.
— Ваша милость, госпожа виконтесса. Покорнейше прошу простить меня, за столь бесцеремонное поведение. Вчера меня обрадовали хорошей новостью, коей вы явились причиной.
— Простите, ваше сиятельство, но я не понимаю вас. Что случилось? К чему такая спешка?
Я вышла из своей кареты навстречу такой важной гостье. Если она бросилась вот так, сломя голову за нами вдогонку, то произошло нечто действительно очень важное.
— Ваше сиятельство, может быть, лучше расположимся у меня в карете? И вы спокойно все объясните?
— Да, так будет лучше... Еще раз прошу меня простить. Я все объясню. Недавно у вас была, хммм... стычка с неким, хм... шевалье, как вы говорите. И вы ранили его.
— Да, было, и что из этого? Он что, какой-то ваш родственник?
— Что вы!!! Упаси Господь от таких родственников! Он был моим врагом! Несколько лет тому этот мерзавец убил моего младшего сына, моему мальчику тогда было всего тринадцать лет, и он был не вооружен. И его подло убили. У нас не получилось сразу отомстить, а дуэли запрещены, — она расплакалась.
— Я сочувствую вашему горю, но...
— Дело в том, что этот мерзавец, убивший моего сына, сдох позавчера от раны, которую вы ему нанесли! Господь услышал мои молитвы и послал вас как ангела мщения. Я благодарна вам за это. Я привезла вам подарок — это отличные толедские клинки, когда-то давно я заказала их для сына. Путь они послужат вам! И помните, у вас теперь есть верные друзья в Мадриде!
Ее слуги принесли футляр с этими самыми клинками, я открыла его и посмотрела — в нем оказались две шпаги и две даги.
— Прощайте, дитя мое, и простите старуху за эту небольшую остановку...
На этом мы расстались.
Мда... вот как оно обернулось. А ведь когда мы сталкивались во дворце, она меня не замечала. Вот так люди меняются...
Все дни пути домой отец пребывал в грустной меланхолии, молчал, отвечал невпопад, а чаще не отвечал вовсе. Не выдержав его молчания, я растормошила отца и спросила о причинах его тоски:
— Отец, я чего-то не могу понять? Мы успешно завершили порученное дело, везем в Париж договор о перемирии. Война хоть и не закончена полностью, но погибать больше никто не будет. Можно спокойно продолжать переговоры о мире. Так почему ты столь печален? Из-за мамы? Из-за того что ее нет с нами?
— Видишь ли, Мари, — отец тяжко вздохнул, — Все не так просто и радужно как кажется на первый взгляд. Король и герцог Оливарес подписали перемирие, но сами накапливают войска в Каталонии, на границе с нами. Войска эти в основном из кастильцев, а кастильцы и каталонцы давно враждуют между собой, более того, кастильцы в Каталонии ведут себя как захватчики — грабят, убивают, насилуют, даже оскверняют церкви. Я думаю, что уже летом в Каталонии Из-за всего этого может начаться бунт. Очень сходная ситуация и в Португалии, и не только там, но и во всех странах захваченных Испанией. Я уверен, что когда бунты в Каталонии и Португалии начнутся, Ришелье решит поддержать восставших, дабы ослабить Испанию еще больше. Война продолжится. Но уже не во Франции.
— Да, я знаю и все это понимаю. Но если война будет не во Франции, и в ней будут участвовать каталонцы и кастильцы, а не французы, то это хорошо, и выгодно Франции, не так ли?
— Хммм... Ситуативно, именно сегодня — да, это выгодно Франции. Но для всего христианского мира внутренняя война католиков с католиками — это страшный грех, это извращенное самоубийство. Стратегически эта война должна быть закончена немедленно. Но слишком много идиотов хотят ее продолжения, ради удовлетворения своих мелочных амбиций...И мы ничего не можем в этом изменить. Разве что ликвидировать некоторых из этих идиотов? Но я не уверен что места убитых не займут еще бОльшие глупцы, и война разгорится с еще большей силой и станет еще ужаснее... А это печально... И когда каталонцы восстанут, а Мадрид делает все что бы это случилось, каталонцы будут готовы принять наши войска и стать вассалами Франции....
Комментарии на полях рукописи карандашом:
"Однажды наша королева Анна Австрийская, мать Луи XIV, во времена своего регентства, появилась на балу в платье, усыпанном кусочками зеркал. Это зеркальное платье стоило государственной казне огромных денег, и министр финансов — месье Кольбер — решил, что необходимо что-то срочно сделать, иначе страна разорится. Возможно, именно от этого платья и идут легенды про так называемые "алмазные подвески королевы Анны"?"
"В те годы доходы казны составляли 22 миллиона ливров, а расходы превысили 32 миллиона".
Апрель 1640 года.
Мадрид — Монфланкен.
Наше посольство закончено, документ о перемирии подписан Их Испанским Величеством и его министром Оливаресом, мы возвращаемся во Францию. Отец как всегда ехал верхом, а я с моей камеристкой Элизой путешествовала в нашей карете. До границы нас сопроводили испанские мушкетеры (мы везем ответные дары), а после нее остались только дюжина французских. К счастью все путешествие прошло спокойно.
Но неспокойно было у меня на душе. Меня терзали мысли о любви. Я пыталась представить свою встречу с Франсуа де Рокфёем и о том, скажет ли он мне то, на что я так надеюсь? Или мы останемся только сюзереном и вассалом и партнерами в парфюмерном деле?
Элиза была спокойнее, чем я, и только считала дни и мили, остающиеся до встречи с ее возлюбленным Джорджем. Элизе проще — они с Джорджем давно объяснились. Этот неполный год пошел Элизе на пользу — она подросла на три с половиной дюйма, и сформировалась, так что ее платья стали ей и коротки и малы. За это время Элиза превратилась из угловатого подростка с красивую девушку. Ей всего пятнадцать лет, она продолжает расти, я думаю, что еще через пару лет она полностью расцветет и превратится из просто красивой девушки в очень красивую. Скорее всего, даже красивее меня...
А Джордж... Джордж стал шевалье, Жоржем Ла Бастид (La Bastide). Я так решила еще до отъезда в Мадрид. Эти руины, которые он с Элизой уговорили меня им подарить, ранее никак особо не назывались. Бастида и бастида, и все, при том, что стать традиционной для Юга Франции полноценной "бастидой" эта крепостица не успела. Но коль это название прижилось, я и решила сохранить его и присвоить живущему в ней титул "шевалье Ла Бастид". А второй замок, шато Бланкфорт-сюр-Бриоланс (Château de Blanquefort-sur-Briolance), в котором мой Франсуа разместил свою парфюмерную лабораторию, все быстро стали называть по его фамилии — шато де Рокфёй. Так написано в адресе письма, полученного мной в Мадриде. Вот приеду и посмотрю, что они сделали с обоими замками...
Мдаа... "мой Франсуа".... что-то я размечталась...
Тем временем в Англии происходило множество важных событий, за которыми мы всей семьей внимательно наблюдали. Особенно мама, находящаяся в Лондоне, в самой гуще этих событий и рассказывающая нам подробности, не известные широкой публике.
28 февраля 1638 года в Эдинбурге представителями шотландской аристократии, дворянства, духовенства и городов был подписан Национальный ковенант — манифест оппозиции, осуждавший попытки реформирования пресвитерианской церкви и предусматривающий совместные действия шотландской нации для защиты шотландского варианта христианской религии. Ковенант также утвердил супрематию парламента Шотландии в законодательной сфере, сохранив, однако, лояльность королю. Копии этого манифеста были разосланы в основные города и графства Шотландии, и по всей стране подписание и клятвы верности Ковенанту приняли массовый характер. Шотландский народ сплотился вокруг Национального Ковенанта на защиту своей веры.
