Новатерра-2. Часть 2. Рейдер

Гетман же, бросив на него быстрый пронзительный взгляд, уставился в пустую кружку.

— Забавно... И что сказал?

— Сказал... Сказал, что мир сошёл с ума, что брат сдуру идёт на брата, и чтобы я немедленно прекратил... эту самую, как её... конфронтацию!

— Хм! Хм! Хм! — только так и отреагировал он, пораженный до глубины души. До подкорки головного мозга. До желудочков большого гетманского сердца. До седалищного нерва. До печёнки. До всей требухи, какая есть...

— Смеёшься? Не веришь? Вчера я бы и сам не поверил, в первый раз со мной такое.

— Да не смеюсь я, кашляю — дымно здесь... Отойдём-ка, брат, в сторонку! Думаю, нам есть о чём перетрещать наедине...

При кажущейся скоротечности бой и замирение со степными 'робингудами' отняли довольно много времени, кроваво-красное солнце по-южному споро покатилось к вершинам дубов, потому о продолжении похода нечего было и думать. Да гетману уже и не особенно хотелось снова отправляться в путь. Во-первых, он устал хуже триатлониста к завершению дистанции. А во-вторых, ему было приятно слушать неторопливый задушевный говорок кубанца, сидя с ним, что называется, сам-друг на скатках бушлатов у опушки поляны.

Чуть ранее, пока парламентёр сновал туда-сюда-обратно, есаул Дыховичный рассказал, что слава виновника случайного конфликта гремит в этих краях давно, раскатисто и громко. Жил в Краснодаре до Чумы предприниматель, Семён Михайлович (!) Гаврюшкин (?!). По местным меркам — олигарх. Аж три ларька держал! При всей, однако же, своей олигархичности, кредит и открывал, и разливал без всяких процентов, что для России третьего тысячелетия никак не характерно. Дружил и с окружающими, и с руками, и с головой без малейших признаков раннего серебрения. Михалыча в народе уважали и любили. Неплохо относился к нему даже Бог — ужасный Чумной Катаклизм посчастливилось пережить всей семье Гаврюшкиных, хотя того, что творилось вокруг них, словами попросту не передать...

Четыре следующих года промчались, как июньская гроза в степи, горечь былых потерь смешалась с потом тяжкого труда во благо выживания, и новая реальность, как он тогда самонадеянно считал, вот-вот войдёт в проторенную колею, но... Но Чума по своей бесчеловечной сути оказалась сродни ядерной бомбардировке: мало залечить травмы и ожоги, мало расчистить пепелище, куда важнее по крупицам выдавить заразу из тел, умов и душ. Метастазы Чумы показали своё зловещее мурло в образе кочевой банды. Налётчики сожгли хозяйство, увели скотину, угнали в полон единственную дочь десяти лет, беременную жену на глазах у Гаврюшкина изнасиловали и посадили на кол, а в самого хоть и вогнали пару пуль, контрольным не добили — то ли патрона жалко стало, то ли, проявив халатность, поленились. А зря! Для самое себя...

Зря, потому что Гаврюшкин не скончался от ранений. И даже не впал с горя в прострацию. Как оклемался, раскопал ружейный схрон, что казаки заполнили после давнего похода в Приднестровье, собрал людишек, кто судьбой обижен, и... И понеслась душа в галоп! Стремительной всепожирающей лавиной! Беспощадным селем по предгорьям! Клокочущим водоворотом вешних вод по заливным лугам! Вплоть до Волги. Вплоть до Апшерона. Вплоть до Тамани. Вплоть до Аракса. Вплоть до турецких берегов и горных круч... Невольничьих хозяев вырезал под корень, до стерни. Работорговцев по колам рассаживал на радость воронью. Летучие отряды горцев по камням размазывал, как мумие. Орды калмыков гнал едва ли не в чертоги далай-ламы. Но дочь свою любимую, Маришку, так и не сподобился сыскать... С казаками жил в мире и дружбе, однако к этой общности за годы так и не примкнул. У него своя дорога. Дорога поисков. Дорога мести. Дорога войны, на полях которой праведный гнев и отчаяние сражаются с холодной экономической целесообразностью — выгодой от рабского труда на фоне дикости, безлюдья и беззакония. И звался он давно уже не Гаврюшкиным — как-то оно получалось округло, рыхло, бесхребетно, даже несколько дурашливо. И даже не Будённым, как бы для Семёна Михайловича это ни казалось логичным. Звался Робином Гудом. Как будто на Руси без того добрых воров недоставало!..

Покусывая губы, гетман молча слушал нового товарища. И понимал. Понимал, почему Робин, по его словам, поседел как лунь за одну ночь. Понимал, почему работорговцы готовы разметать самих себя на кварки при одном его упоминании. Понимал, что войны на Кавказе не утихнут никогда. Понимал всё! Всё, кроме... валентности, которую не понял ещё за школьной партой. В то же время, за две жизни понял, что она ему не пригодится даже в третьей и четвертой, а потому вовсе не силился понять и чувствовал себя отнюдь не плохо... По совести сказать, чувствовал себя даже слишком хорошо, нежданно-негаданно оказавшись в обществе этого крепкого телом седовласого мужчины средних лет с добрыми карими глазами, подёрнутыми поволокой вековечных русских слёз. Наверное, они бы так сидели и сидели, позабыв про изуродованный Мир, несущийся в безостановочном потоке Времени...

Однако Мир не забывал о них. Гетман постыдно вздрогнул, когда его плеча легко коснулась девичья рука.

— Па, у нас всё готово. Прошу к столу, уважаемые мужчины!

— Па!.. — горестно вздохнул степной разбойник и вдруг не таясь заплакал. — Любушка-красавушка! Лет-то тебе сколько, милое дитя?

— Восемнадцать, — смутилась Алёнка, чему-то своему хихикнула и упорхнула. И только предзакатный ветерок донёс. — Скоро будет...

— Скоро будет... моей — тоже... скоро было бы... Надеюсь, хоть жива ещё... Да разве это жизнь, а, брат?!

— Другой всё равно нет, — пожал плечами гетман. — И даже не предвидится.

— Твоя правда, Саня, твоя правда... Родная?

— Родных уже двенадцать лет как нет на свете — семья погибла в Тот Самый День... Алину повстречал, когда скитались после Большой Бойни, а девчонку удочерили два месяца назад, тоже несладко ей пришлось...

— В рабстве?

— Ну, можно сказать и так, — скрипнул зубами гетман.

— Яс-с-сно! — зловеще прошипел Робин Гуд, а после вроде как замялся. — Знаешь, Саня... хм, не моё, конечно, дело, но всё-таки спрошу: сюда девчонок зачем тянешь, в жуть эту кавказскую? Прости, если...

— Ничего, дорогой, ничего, всё верно... А что сюда тащу, на то есть, понимаешь ли, причина...

И он, как давеча в Азове, не до конца понимая, почему так поступает, вдруг снова разоткровенничался перед малознакомым человеком. Рассказал пусть лапидарно, сжато, с оговорками, но всё. Умолчал лишь о Старце, да и то сказал, что едут к всемогущим колдунам, и недоговорённость, по сути, осталась лишь за тем, люди они или нет.

— Да, вот ведь как оно-то! — покачал головой Робин Гуд. — И здесь не слава тебе, Господи! Ни мира на этой дурацкой Земле, ни счастья, ни, опять же, здоровья... Знаешь, Саня, что я тебе скажу, — встрепенулся он, — ты в Кропоткин не ходи, там только бабы, ребятишки, старики да караульных казаков пяток. Кордонные сотни третьего дня ушли под Изобильное, большая заваруха с ногайцами у них. А ты иди отсюда строго на юг. На берегу Кубани, верстах в тридцати от Кропоткина, новая крепость стоит, Тмутаракань называется. Там беглые сочинцы осели, русаки наши в основном, греков и армян немножко. Древнерусское княжество, типа, у них...

— У русских — древнегреческое, у греков — древнерусское... — насмешливо пробормотал гетман.

— Чего?

— Да это я — так. Не обращай внимания. И что там греки с армянами?

— Говорю, княжество у них, типа, древнерусское, силы копят, турецких пиратов с побережья выбить хотят. Чокнутые малость, да мы все сейчас такие. Но в целом люди добрые и смирные, вас не обидят. Князь, понимаешь, у них...

И Робин Гуд достаточно подробно описал тмутараканские порядки.

— ...А я, Саня, помогу тебе со своей стороны: за пару дней соберу молодцов да рвану по предгорьям, извергам рода человеческого не до вашего каравана станет, в норы вонючие забьются.

Гетман же несогласно мотнул головой.

— Они-то, может, и забьются, а вот ты людей своих почём зря в землю положишь.

— Ай, оставь, пожалуйста! Все мы когда-нибудь в землю ляжем, а если учесть, чего и сколько успели сделать на сегодняшний день, так уже получится, что жили не зря. И потом, поход у нас плановый, а что чуть раньше выйдем, так меньше всякой нечисти резвиться на белом свете. За мужика своего тоже не беспокойся...

— Не мужик он, а казак, муж, воин, — не сдержавшись, буркнул гетман.

— Ох, прости, оговорился, вы же 'господа'! — усмехнулся Робин Гуд, на что оппонент лишь неопределённо пожал плечами. — Впрочем, именно этот, что бы ты ни говорил, мужик и есть, из местных кержаков, его один из моих опознал по прошлой ещё жизни.

— Можно подумать, ваши староверы-кержаки — не казачьего племени!

— Ну, да, твоя правда, игнаты-некрасовцы... Да, собственно, какая разница?! На ноги поставили бы, даже будь он... как там в стишке-то?.. негром преклонных годов. Ты сам, брат, как назад пойдёшь, заскочи в Кропоткине к Сяве Рыжему, его там каждая собака знает. Сява мне свистнет, так мы и мужи... хм, и казака твоего доставим, и вас на Дон сопроводим для спокойствия.

— Если, дорогой, — поправил гетман. — Не когда, а если назад пойду... В любом случае, спасибо тебе огромное!

— За что, Саня, за что благодаришь?! Одно ведь дело, по сути, делаем. К слову о деле, за судьбу невольников не беспокойся, я с ними теперь сам определюсь, уж такова моя, хм, работа с большой буквы. Но и к тебе у меня просьба есть... всяко ведь бывает, правда?.. где потеряешь, где найдёшь, только Бог весть... — благородный разбойник помолчал, тайком смахнул слезу. — Короче говоря, если вдруг... ну, Гаврюшкина Маринка, светленькая такая...

— Ваши благородия будут сегодня жрать или нет?! — прервал их задушевную беседу насмешливый вопрос-призыв Алины.

Хотя тактичный Робин Гуд и оставил при себе лишь двоих вестовых, лагерь в полном смысле слова кишел народонаселением, потому и баран, и плов от дядьки Фрола, и донской копченый окорок, и половина бандитских припасов приказали долго жить. Под разговор да песню засиделись далеко за полночь, и когда подзагулявшие Алина с Александром добрались наконец до своего походного шатра, с удивлением не обнаружили там Алёнки.

— Куда эта коза могла запропаститься? — беспокойно оглядывалась Алина, будто всерьёз рассчитывала обнаружить девушку за рюкзаками или под надувными матрасами.

А гетмана будто кувалдой по башке огрели — Шадиев! Да нет же, вон он, чёрт нерусский, у кострища...

Гетман дослал патрон в патронник 'Гюрзы', бросил супруге: 'Жди здесь!' — и скорым шагом направился между палаток и фургонов. Бежать полковнику, увы, никак нельзя, на войне это может вызвать всеобщую панику, в мирное время — издевательский смех...

Нечто подобное такому смеху издал, попавшись ему на пути, Серёга.

— До ветру поспешаешь, Старый?

— До него, родимого, — переливать из пустого в порожнее, пусть даже с лучшим другом, не было ни времени, ни настроения.

— Не нужно, Старый, не выплескивай наружу, всё своё держи в себе!.. Есть одно предложение. Где Алина?!

— Ждёт ребенка...

— Чего?! — остолбенел Серёга.

— Чаво-чаво... — гетман бестолково оглядывался по сторонам. — Таво! Алёнка, коза мелкая, где-то болтается, а мама её ждёт.

— Угу, все жданки съела! — усмехнулась за его спиной 'долгожданная' Алина.

— Опять невыполнение приказа?! — рассвирепел гетман. — Я где сказал сидеть?!

Серёга тут же оказался между ними.

— Брейк! Всё, хорэ бузить! Не ссыте... хм, в смысле, не беспокойтесь, найдём сейчас вашу мелкую. Дэн!!! — позвал он пса, а после тихо повторил персонально для гетмана. — Не ссы, найдём! Видел я тут одну тёплую компанию... Дэн!!!

Лохматый гетманский ньюфаундленд, прекрасно различимый лоснящейся шерстью в свете луны, появился перед ними, виляя из стороны в сторону хвостом и тем самым задним местом, из которого оный растет. Уж такова эта порода: анфас — могучий зверь, ан-с-тылу — шлюха подзаборная...

— Гуляешь, чучело? — непонятно за что упрекнул его хозяин.

— Не слушай батьку, Дэн! — снова вмешался в семейный конфликт Рогачёв. — Где Алёнка? Ищи!

'Гулящее чучело' фыркнуло, развернулось и мерно потрусило за самый дальний шарабан.

— Верной дорогой идёте, товарищ! — усмехнулся ему вслед Серёга. — Идёмте и мы, Первая Леди и Ейный Мужик!..

Алёнка отыскалась без проблем. Сидела, поджав коленки, между Бесланом Кочиевым и Павлом Никоненко на сваленной в кучу конской упряжи и, промокая слёзы, слушала чернявую горянку. Вредную сучку, проще говоря.

— Па! Ма! Серёжа! — вскочила она при виде родных и близких. — Я думала, вы ещё ужинаете...

Гетман собрался было прочитать нравоучение — дескать, негоже детям вдалеке от дома, в компании случайных попутчиков, искать на свою... хм, 'бушу' приключений, — но сдержался. Во-первых, пожалел её самолюбие, а во-вторых, единственным 'случайным попутчиком' была та, о ком сразу же зашла речь.

— ...Простите, что ушла без разрешения! — с видом кающейся Магдалины понурила головку юная красавица, но уже через миг вновь заблистала васильковыми даже во тьме глазами. — Познакомьтесь, это Манана! Она из Сак... из Зак... этого, как его там?..

— Сакартвело, Грузия, мой господин, — чуть слышно прошелестела брюнетка, но вдруг упала на колени и завыла. — Мой господин, каубатоно Алёна говорит, что вы направляетесь за горы, в Закавказье. Возьмите меня! Пожалуйста, возьмите, батоно Сандро! Я сильная! Я совсем мало кушаю! У меня есть немножко деньги... ну, те, что у бандитов были. Я всё могу хорошо делать, всё, что нужно будет, — и постирать, и приготовить, и, даже если захотите...

— Не захочу, — многозначительно ухмыльнувшись, остановил её 'батоно'. Хотя, признаться, гнусная мыслишка гетеросексуального характера с первого взгляда на горянку скреблась в тёмных подвалах гетманской души. — Ну-ка, красна девица Манана, встань с колен! А теперь присядь на свою... хм, ну, рядом с Алёнкой и рассказывай.

Рассказ, который сегодня показался гетману вполне обыденным — он даже, тактично отворачиваясь, позевал, — двенадцать и более лет назад ни то что русские, но даже её соплеменники, всякого повидавшие в эпоху возрождённой демократии, сочли бы бредом параноика. Росла маленькая Манана в Тбилиси, в перестроенном под класс 'элита' жилом комплексе на Важа Пшавела, будучи единственной в череде братьев и потому особенно любимой дочерью 'нового грузина', владельца сети магазинов электроники Автандила Почхуа. Незадолго до Чумы 'свободная' Грузия, распотрошённая воинственными соседями, сжавшаяся плотным крохотным комком вокруг столицы, в очередной раз полыхнула жарким пламенем внутренних неурядиц, и прагматичный батоно Кукури счёл за благо отправить семью к родственникам в Таганрог. И вот Манана, только окончив первый класс гимназии для одарённых девочек, вместе с мамой и братьями оказалась в тихом, мирном, довольно пыльном из-за близости степей, поросшем акациями и каштанами городе на северном берегу мелкого, тёплого до омерзения, замученного (от слова 'мутить') грязями — как природными целебными, так и ядовитыми техногенными — Азовского моря. В городе, который, как и все до единого его собраться, месяц спустя рухнул под неодолимым натиском Чумы...