— А поздней весной море начинает светиться, — говорил я, рассеянно изучая грязно-снежную шапку пепла на сигарете, — Потрясающая картина. Я серьезно. Не хмыкай. Да, действительно светится. Фосфоресцирование. Похоже на то, как будто по морю разливается зеленый огонь, который горит в его глубине. Огонь под водой... Смотришь — и не веришь своим глазам. Не представляешь? Нет, тут нет ничего такого, это все законы химии и пошлая, надоевшая биология. Про планктон же я тебе рассказывал?.. Ну вот. Планктон, несмотря на то, что сам мизерный, — я изображал пальцами с зажатой в них сигаретой что-то маленькое и колючее, — имеет своих паразитов. На Земле, насколько я помню, их называются ночесветками. По латыни... по латыни... к дьяволу латынь. На планктоне размножается мелочь, совсем уже крохотных размеров. Она обладает способностью светиться в темноте, фосфоресцировать, но обычно это незаметно, потому что ее мало. Но в определенный период времени, когда ночесветки размножаются до предела, их становится видно. То самое свечение. Здесь у нас не совсем те ночесветки, которые были на Земле, да и от герханских тоже отличаются, поэтому размножаются они не летом, а в конце весны. За пару недель до лета они накапливают в своем организме достаточно энергии чтоб заняться потомством, все остальное время в году они незаметны.
— Получается, это жуки светятся?
— Планктон. Его сложно отнести к жукам, но...
— И море из-за этого светится? — недоверчиво хмыкал Котенок. Он готов был без оговорок поверить во что угодно, но иногда самые простые вещи вызывали у него скептическое замешательство. Наверно, он просто не мог представить, как это — море светится.
— Ага. Это действительно потрясающе смотрится. Когда плывешь и вокруг тебя — все зеленым... Как искрится. Дно видно даже ночью. Плывешь — и оставляешь за собой зеленые светящиеся следы. Представляешь?
Он немного наклонил голову, что означало "Я в твои сказки не верю, но ты продолжай".
— Это длится недолго, обычно дней пять-шесть, потом все успокаивается. Но такая картина не забывается. Наверно, это самое красивое из того, что я тут видел.
— Я не люблю море.
— Ты просто не видел его таким. Обычно оно кажется хмурым, неприветливым, враждебным. Кажется огромным организмом, который позволяет тебе копошиться в нем, но постоянно наблюдает за тобой. У него такая глубина, что легче сойти с ума, чем представить его целиком. Оно опасно, оно может напугать, но раз в год — только раз — оно выглядит так, что хочется лишь сесть возле него, опустить руку и сидеть так всю вечность. Самое страшное, о чем не хочется и думать, может измениться. Может начать светиться. И тогда перестаешь его бояться. Страх уходит.
— Да, — подумав, сказал Котенок, — Иногда, если боишься чего-то сильно-сильно, достаточно бывает всмотреться получше. И в самом страшном страхе вдруг начинаешь видеть...
— Свечение.
— Угу.
— Иногда то, чего боялся всю жизнь, начинает светится. Неожиданно, непонятно отчего. Но это завораживает. И страх не возвращается обратно.
— Я бы хотел увидеть это. Посмотреть. Я успею?
— Да, успеешь, — сказал я и поймал его взгляд. И сразу захотелось заехать самому себе по зубам.
— Когда? — спросил он просто.
— Месяц, — слово пришлось выдавливать, как затвердевшую пасту из тюбика, — Еще месяц. Вчера пришло сообщение. В конце весны будет проходить почтовый курьер, он идет в Солнечную систему. Экипажу приказано забрать тебя.
— Месяц...
— Да, — я пытался добавить что-то, но слова костенели во рту, твердели, рассыпались пеплом на губах. Что я мог сказать? Ему не нужны были мои слова.
— Это еще много — месяц. Спасибо, Линус.
— Ну тебя к черту... За что спасибо?
— За этот месяц. За все остальное. Может, я еще успею увидеть, как светится море. Мне трудно это представить. Море — оно ведь такое... Я хочу это увидеть.
— Ты это увидишь. Я клянусь. Даже если мне придется перебить весь экипаж курьера. Я покажу тебе это. Потому что больше мне нечего тебе показывать, Котенок. У меня ничего больше нет. Я научился брать, но за столько лет... за столько лет я так и не научился что-то отдавать. Это море — все, что у меня есть. Он подсел ближе и положил руку мне на колено. Это было легко и естественно. Я мягко положил ладонь сверху, прижал.
— Ты сердишься, Линус?
— Отчего ты взял?
— Мне так показалось, — он заглянул мне в лицо, — Я что-то сделал? Почему?
— Потому что я идиот. Я мог ничего не сообщать. Сказать, что все на борту погибли. Но я отослал рапорт.
— Ты воин. Ты обязан был так сделать.
— Я слишком часто оправдывал свои глупости обязанностями и долгом.
— На твоем месте я сделал бы также. Все в порядке.
— Судьба воина — выбирать между долгом и жизнью? — я сжал его маленькую ладошку в своих руках, — Что ж, так и есть. Если бы не я — они не узнали бы про тебя. А теперь поздно. Пленный кайхиттен... Не удивлюсь, если они специально направили курьер в этот сектор. Вкусный кусок... Ублюдки. И самое паршивое — я ничего не могу сделать теперь. Я бессилен. Как обычно.
— Ничего.
— Я могу сказать, что тебя разорвали шнырьки или ты утонул. Или... Я могу придумать сотни отговорок. Но это все бесполезно. Они будут искать тебя. Наверняка у них на борту детекторы. Они найдут тебя и на тридцатиметровой глубине. Я могу придумывать отговорки, причины и сотни бесполезных вещей, но я никогда не смогу помочь. Ты всегда
был прав, Котенок, я сволочь. Сволочь и идиот.
— Хватит! — он стукнул меня кулаком по колену, — Замолчи. Это мое дело. Ты сделал все, что мог. Теперь не надо... Все должно закончится. Это нормально.
Я не всегда понимал его. Несмотря на то, что его имперский стал беглым и куда более грамотным, иногда он странно употреблял обороты в предложении, вероятно, на свой кайхиттенский манер. "Все должно закончится" — к чему это? Оговорка?
— Воин лучше всего понимает неизбежность. Но ты уже близок к фатализму...
— Я не воин, — сказал Котенок, глядя на меня снизу вверх, — Уже нет. Поздно.
— Что? — я не понял, — Что ты имеешь в виду?
— У меня уже нет права быть воином. Но это хорошо. Это значит, что этот месяц я буду просто человеком.
— Нет права?.. — я растерялся, — В каком смысле?
Он приник вдруг щекой к моему колену, закрыл глаза, глубоко вздохнул. Потом резко встал.
— Это неважно.
Котенок вышел на карниз и стал там. Сегодня на нем была белая спортивная майка, оставлявшая открытыми живот и спину. Я видел узкое ущелье позвоночника и тонкие черточки проступающих ребер. Ветер недовольно шикнул на Котенка, но тот лишь подставил ему лицо. Он уже не боялся упасть.
Я встал, оставив прислоненную к стулу трость, с трудом сделал несколько шагов и вышел на карниз рядом с ним.
— Осторожно! Упадешь! — он схватил меня за руку.
— Не упаду, — я положил свободную руку ему на плечо. И почувствовал как он вздрогнул.
Море было цвета недозрелого яблока. Оно шумело, но в его рокоте чувствовалось что-то новое. Другая мелодия. Которую я слышал когда-то очень-очень давно. И думал никогда не услышать. Ветер танцевал вокруг нас, прохладный и мягкий, как шелк, терся об ноги, трепал волосы. Он пах... Чем может пахнуть ветер у моря?..
— Неизбежность, — сказал я, закрывая глаза, — Иногда это понимаешь. Как раз в ту минуту, когда это бесполезнее всего. Есть вещи, которые случаются, как бы ты к этому не относился. Ты можешь это предчувствовать, но никогда не можешь этого изменить. От этого немного страшно, к этому нельзя до конца привыкнуть. Когда чувствуешь... Когда оно приближается... И ты видишь, как...
— Линус, ты сам фаталист, — сказал Котенок.
Потом извернулся, поднырнул под мое плечо и вдруг оказалось, что мы стоим прижавшись друг к другу, а моя рука теперь лежит у него на спине. Наверно, для него это тоже стало неожиданностью потому что он замер и я ощутил дрожь, которая прошла по всему его худощавому телу. Он всегда начинал дрожать, мой смелый, но робкий Котенок.
— Ты...
Котенок покачал головой.
— Не надо.
В этот раз он нашел мои губы гораздо быстрее.
— Зачем?
Он лежал на мне, прижавшись лицом к моей груди и тяжело дышал.
— Зачем что?
— Это, — я погладил его по спине. Он глубоко вздохнул и потерся об меня.
— А зачем жизнь?
— Философ...
Он снова потянулся ко мне, сперва робко, но все с большей жадностью впился в шею, потом перешел на губы. Он целовался как звереныш, ищущий сосок матери — резко, с силой, жадно. И при этом сам дрожал от страха. Я погладил его, мягко, как девушку. Прошелся между лопатками, потом позволил руке опуститься ниже, лечь на его талию. Котенок тихо застонал, потом вдруг стал снимать с себя майку. Она была обтягивающая, узкая, ему пришлось оставить мои губы в покое и срывать ее двумя руками.
— Малыш, малыш... — хотелось заскрипеть зубами. Хотелось закрыть глаза — и стереть все
это. Просто представить, что ничего этого нет и я один на маяке... — Стой.
Он сорвал уже с себя майку и пытался стащить брюки. От волнения он не мог справиться с поясом, бархатная змея надежно сковала его бедра. Котенок пыхтел, но при этом старался дышать резко и страстно. "Вот так целомудренность, — звенело в голове, — Вот так варварские табу".
— Линус... Давай.
Я положил руку на его живот, прижал кисти. Пояс остался застегнутым. Котенок непонимающе посмотрел на меня, огромные глаза двумя зелеными лунами повисли в воздухе. И — догадка. Трещина догадки появилась в них.
— Я тебе не нравлюсь?
— Космос, что ты такое говоришь. Ты самое прелестное существо из всех тех, с которыми мне приходилось вместе спать.
Шутка зазвенела сломанным наконечником по каменным плитам.
— Я... Линус... Я не понимаю.
Черт. Черт. Черт. Космос, разорви меня. Пошли метеорит чтоб он проломил мне голову.
Размажь меня по всему Млечному Пути.
Сожги меня.
— Ты очень хороший, — я гладил его по спине и ягодицам, но две зеленые луны не исчезали. Они ждали ответа, — Котеночек, что ты... Не надо.
— Ты герханец! — бросил он с упреком, — И ты говоришь, что я тебе нравлюсь! Ты... что... ты столько говорил... Это были шутки, да?
"Нет, — подумал я, — Это были не шутки."
— Давай не будем спешить. Все равно мы уже не сможем сбежать друг от друга.
— У меня месяц остался. Только месяц. А ты... Я понимаю. Ты врал мне, да? С самого начала? Тебе плевать на меня.
Он попытался отстраниться, вскочить, но я крепко прижал его к себе. Поцеловал в мокрую соленую щеку, в глаз, опять в щеку... Целовал, гладил, прижимал его к себе. Запах, Космос, ты не знаешь такого запаха... Мягкая кожа под пальцами. Аккуратная раковина уха. Вздернутый нос. Пульсация жилы на тонкой шее. Доверчиво, беззащитно прижавшееся тело. Ждущее.
— Все в порядке, малыш, — сказал я ему на ухо, — Все у нас будет хорошо. Но это делается не так. Не спеши. В любовь не бросаются как в пропасть, очертя голову.
— Мне кажется, что я лечу уже давно.
— Малыш... Котеночек...
Он обмяк, прикрыл глаза. Он ждал этого от меня, но я не переступал невидимой черты. Потому что...
Я могу повторить любую ошибку из своей жизни — но не эту.
Только не эту.
Он лежал еще пять минут, жадно отвечая на все мои ласки, но каждый раз когда он пытался перейти ту самую черту — начать расстегивать мою рубашку или начинал гладить мой ремень, я мягко но уверенно сжимал его руки. И замечал, что с каждым разом мое сопротивление становится все мягче и слабее.
Он стонал, изгибался, как будто переживал и самую ужасную пытку и самое большое блаженство в жизни одновременно. Варвар — он предпочитал бросаться в пропасть вниз головой, отдаваться целиком, пережигать себя. Смотреть на это было трудно, но это завораживало.
Потом он немного устал и лег, положив голову мне на живот. Я медленно гладил его по щеке, подбирал пальцами рассыпавшиеся локоны и заправлял за ухо. Но они, конечно, тут же снова оказывались на свободе.
— Это не страшно, — вдруг сказал он, глядя вверх, — Я думал, это страшнее.
— Мы все в детстве чего-то боимся. Но бояться любви нельзя.
— Это любовь?
Слово "любовь" в его устах прозвучало так необычно, что я замешкался и он успел укусить меня легонько за палец. Любовь. Оно прозвучало очень просто. Без карамельной накипи, без фальшивой позолоты, без извечной пафосной драпировки. Кайхиттен сказал "любовь". И это слово ему понравилось.
— Любовь... — пробормотал он, утыкаясь холодным носом мне в живот, — Лю-бовь...
Он смотрел на это слово как можно смотреть на диковинную красивую бабочку. И очень робко, осторожно произносил его. Как будто боялся сломать невесомые золотистые крылья.
— Не знаю, — сказал я честно.
— Не любовь, — подтвердил он серьезно, — Мне осталось недолго. Я бы не хотел уходить... так.
— Никуда ты не уйдешь! — я тряхнул его так, что он даже подпрыгнул на мне, — Только подумай еще раз!.. Мальчишка. Я тебя не отпущу, понял?
Он улыбнулся мне. И одна эта улыбка оказалась сильнее меня.
— Ты очень хороший, Линус. Жаль, что ты меня не хочешь. Наверно, у тебя всегда были покрасивее. Я понимаю.
— Поумнее точно, — сварливо отозвался я, растрепав ему волосы, — Перестань нести околесицу. Ты самый лучший и чудесный варвар, по крайней мере в этом секторе.
У него стало лицо как у пятнадцатилетней девчушки, которой сказали приятный комплимент. Он даже зарделся, хотя и отчаянно пытался сделать вид, что мои слова ему безразличны. Но даже нос его порозовел. Я чмокнул его в лоб, потом прижался щекой к его щеке.
— Ладно, хватит, — он отстранил меня, нарочито грубовато, вывернулся из объятий. Гибким котенком вскочил на ноги.
— Куда ты?
— Пойду... — неопределенно ответил он и вышел из комнаты. Я услышал шлепки его шагов по лестнице.
Космос. За что это мне? Или ему?
Кому из нас предназначено это наказание?
Я выкурил сигарету, глядя немигающим взглядом вниз, туда, где ворочались волны, мягкие, толстые, весенние. В волнах разливалось перламутровое свечение и небесная лазурь.
Опыты закончились, Линус. Один маленький мальчик пытался приручить лисенка. Это был маленький рыжий зверек с симпатичной мордочкой, такой беззащитный и маленький. А потом оказалось, что это лисенок его приручил. И никогда больше не отпустит.
Доигрался. Так всегда бывает, когда слишком долго лжешь самому себе. Ты все знал заранее, старый хитрец ван-Ворт. Все просто. Боже, какая мерзость... Я просто совратил его. Мимоходом, от скуки. Я вскрыл его, показал ему то, что у него внутри. А он мальчишка, его это поразило. И он сломался в моих руках. Мой маленький бедный Котенок.
Я обжег губы подбирающимся огоньком сигареты, со злостью бросил ее в море.
Гидрокостюм оказался на первом этаже, аккуратный Котенок уже зашил прорехи, которых оказалось едва ли не с дюжину. Я озабоченно провел по нему рукой. Ему придется долго провисеть без дела... Разгрузочный пояс лежал рядом. Я ковырнул его ногтем и вдруг заметил что-то серовато-белое, застрявшее между брикетинами балласта. Вытянутый овал с неровным слегка зазубренным краем.
