— И что же ты понял? — несколько побледнев, но вместе с тем решительно спросил Энкиду.
'Да-да, так и должно быть. Ему больно и стыдно, тут ничего не поделаешь. Но скоро всё кончится', — подумал Гильгамеш, глядя на друга.
— Ты тоже любишь Артурию. Но не желая мешать мне, ты молча скрывал свои чувства. Эн, если эта девушка действительно тебе настолько важна, я готов уступить её тебе. Ты сам видишь: я ценю Артурию дороже всех сокровищ мира, но ещё бесценней для меня наша дружба, — сжав всю свою волю в кулак, чтобы произнести эти роковые для себя слова, Гильгамеш надеялся, что сейчас друг хоть немного просветлеет. Однако вместо ожидаемой радости на лице Энкиду он увидел застывшую маску ужаса.
У каждого из нас есть какой-нибудь строго соблюдаемый обычай, незаметный для других, но очень важный для нас. Будь то место, на котором стоит наша любимая чашка, или маршрут прогулки в парке, или узор из свечей в именинном пироге. Окружающие, в том числе и родные нам люди, могут не придавать этой мелочи никакого значения, но мы бы очень расстроились или даже возмутились, если бы этот обычай оказался нарушен, и потому всеми силами защищаем его существование.
Новый Год для Энкиду был событием, стоящим особняком от остальных. Как уж повелось, в этот день друзья никого к себе не звали, предпочитая отмечать праздник только вдвоём. Возможно, это объяснялось той таинственно-волшебной атмосферой, которую не хотелось нарушать безудержным разгулом пированья, но, в любом случае, ещё не было новогодней ночи, в которой к друзьям бы присоединился кто-то ещё. И для Энкиду такой порядок вещей был важной традицией, без которой Новый Год не был бы уже правильным Новым Годом. В его представлении, приглашение кого-либо третьего было равносильно топтанию святыни. Но именно потому, что эта святыня была так дорога ему, юноша никогда не предполагал, что Гильгамеш или он сам когда-либо пренебрегут ею. Более того, Гильгамеш никогда не давал ему поводов для опасений: несмотря на его заинтересованность Артурией, жизнь друзей протекала, в основном, как и прежде. Те же хождения друг к другу в гости, работа над делами компании Гильгамеша, игры с Раджей, совместные спарринги по фехтованию — существование девушки никак не сказывалось на повседневных делах, и Энкиду успокоился. Поэтому решение Гильгамеша пригласить Артурию к ним на Новый Год было для Энкиду как снег на голову. Впервые за долгое время юноша серьёзно обиделся на друга. Он был ошеломлён и оскорблен и недоумевал, как Гильгамешу вообще могла прийти в голову такая идея. Он что, не ценит их проводимое наедине время? Втроём — это не то же самое, что вдвоём. Однако, посмотрев на оживлённое лицо друга, Энкиду понял, что тот, безусловно, ценил уединённость их праздника, но, в то же время, не видел ничего зазорного и в приглашении Артурии. Ведь для него она тоже была, как и Энкиду, особенным человеком. И Гильгамеш хотел, собрав двух самых важных для него людей свете, сделать новогоднюю ночь ещё замечательнее.
В этот момент на Энкиду накатило его чувство вины за ревность, и так же воспоминания о том, как клятвенно он обещал себе не мешать счастью друга и принять Артурию. Поэтому, чуть поколебавшись, юноша промолчал о той буре эмоций, которую в нём вызвал поступок Гильгамеша. Ну посидит, в конце концов, с ними девушка, ну и что с того?
Поначалу всё шло действительно неплохо. Поиграли в настольные игры, посмеялись, начали ужинать. И, хоть Энкиду и было неприятно присутствие постороннего, нарушающего их с Гильгамешем новогоднюю традицию, он всё-таки получал удовольствие от праздника. Но затем, когда Артурия показала свой норов и Гильгамеш, забыв про всё на свете, бросился искать её, Энкиду понял, что больше не может не обижаться на друга. У всего есть свои границы, и лучше бы людям их не преступать. Может быть, раньше Энкиду и был неправ в своей ревности, но теперь он чувствовал себя в полном праве быть оскорблённым. Потому что всё должно было быть не так. Как Гильгамеш мог пренебречь их традиционным Новым Годом ради какой-то Артурии? Ну и пусть она является Королем-рыцарем. Он даже не спросил его, Энкиду, мнения. И теперь это вся благодарность? Забыть про своего друга в угоду увлечению? Да он его совсем не ценит! Обида и горечь бурлили в душе Энкиду, захлестывая его с головой.
Но жить во лжи, притворяясь, что всё хорошо, когда всё было совсем наоборот, Энкиду больше не мог, а потому решил серьёзно поговорить с Гильгамешем. Юноша намеревался в первую очередь высказать сегодняшнюю обиду, но, предчувствуя, что ссора невольно повлечёт за собой и объяснение об Артурии в целом, холодел нутром. Впрочем, к этому оно шло с самого начала.
Но ничто, никакая из пережитых эмоций не способна была сравниться с тем ужасом, который Энкиду испытал от предложения Гильгамеша уступить Артурию. Вся глубина великодушия и верности друга открылась юноше в один момент, и Энкиду чувствовал себя подлым преступником, чинящим бессмысленные препятствия на пути дорогого ему человека. Как он мог позволять себе ревновать, когда Гильгамеш и в мысли не приходило усомниться в их дружбе? Даже теперь Гильгамеш не подозревал Энкиду в низких чувствах и был готов пожертвовать ради их дружбы любимой женщиной. Энкиду сгорал от стыда. Он видел, что недостоин такого тепла и доверия, и больше всего на свете ему сейчас хотелось вернуться в прошлое, к началу второго триместра, чтобы прожить эти четыре месяца без ревности и злобы. Но отмотать назад время, как плёнку видеокассеты, было нельзя, и приходилось жить в настоящем. Сказав 'А', необходимо было произнести и 'Б', и, раз начав этот болезненный разговор, Энкиду было некуда отступать.
Оправившись от шока, Энкиду сжал кулаки и взглянул прямо в обжигающе-алые глаза Гильгамеша:
— Нет, всё не так. Артурию я совершенно не люблю. Более того, у меня к ней нет ни малейших симпатий. А причина моей мрачности крылась в том, что я боялся, что увлечение Артурией отодвинет нашу дружбу для тебя на второй план, — пока Энкиду говорил, какая-то внутренняя сила помогала ему не отводить взгляда от удивлённого лица друга, но едва юноша закончил, как голова его виновато поникла.
— Ты сомневался во мне? Ты сомневался в моей дружбе? — с обидой и возмущением в голосе воскликнул Гильгамеш. Как ни странно, он воспринял откровение Энкиду весьма буднично, то есть, без излишнего изумления, но насколько быстро он осознал смысл сказанного, настолько же и бурной была его ответная реакция. — Да как ты вообще посмел такое предположить?!
— Да, смел, я виноват, и я прошу за это прощения. Но сегодня ты тоже поступил нечестно. Мы всегда отмечали Новый Год только вдвоём, разве это не имеет для тебя никакого значения? — поднимая голову и переходя в наступление, спросил Энкиду. Он заметил виноватое выражение лица Гильгамеша, и жгучая, ещё неутихшая обида, подкрепляемая сознанием собственной правоты и инстинктивным желанием хоть как-то оправдаться перед суровыми словами друга, мгновенно поднялась в его душе. Горькие чувства вновь вытеснили прочие эмоции, и, всё больше распаляясь, уже не понимая, что он в действительности хочет сказать, Энкиду давал выход всему тому, что накипело в нем за прошедшие четыре месяца.
— Как ты мог вообще приглашать к нам кого-то постороннего? Мы же всегда праздновали одни, и для меня это была важная, нерушимая традиция. А ты даже не посоветовался со мной, приглашая её к нам. Ты даже не подумал, хочу ли я её сегодня видеть! — яростно выпалил Энкиду.
Бывают моменты, когда мы реагируем скорее на интонации и голос, чем на сами слова. Одним шагом преодолев разделяющее их расстояние и схватив юношу за ворот рубахи, Гильгамеш прорычал:
— На драку нарываешься, что ли, а?
— Да получай, — выдохнул Энкиду, замахиваясь и в следующий момент чувствуя, как костяшки пальцев встречаются с челюстью друга.
Драка развернулась в номере, и поэтому никто не пытался разнять двух пришедших в неистовство парней. Первым ударом заставив Гильгамеша разжать руки, сжимающие его одежду (ткань подозрительно треснула), а вторым, в грудь, сметя его на пол, Энкиду было уселся на живот противнику, чтобы продолжить бить. Однако Гильгамеш одним мощным рывком сбросил его с себя, нанеся сокрушительный удар в лицо, и вскочил на ноги. Встал и Энкиду, взъерошенный и с расплывающимся синяком под глазом, но по-прежнему готовый нападать. Гильгамеш был мощнее, а Энкиду — ловчее, и обоим эмоции давали утроенную выносливость. Они дрались, ожесточенно нанося друг другу удары, то катаясь по полу, то заново поднимаясь, вкладывая в крепко сжатые кулаки всю свою ярость. Чувства вытеснили разум, и двое парней двигались навстречу друг другу, руководимые лишь одним инстинктивным желанием выплеснуть свою злость. Давно уже Гильгамеш не выкладывался на полную, до потемневших на лбу от пота волос— ещё с тех пор, как подростком в спортивном зале он дрался с зелёноволосым юношей, пытаясь доказать своё первенство. Юноши словно перестали быть друзьями и вернулись в прошлых себя, во врагов-соперников.
Наконец, они выдохлись до изнеможения. В какой-то момент Энкиду занёс руку над подмятым под него Гильгамешем и, не ощутив себе прежнего запала, остановился. Он вдруг задался вопросом, зачем он всё это делает, зачем эта разодранная рубашка и струйка крови, бегущая по подбородку друга, но хаотично скачущие в голове мысли разбегались, и юноша лишь исступленно смотрел на светловолосого парня, чувствуя, как по лбу стекают капли пота. Гильгамеш, тяжело дыша, тоже не спешил продолжать драку, и только по-прежнему, в защитном жесте, держал перед собой руку. Но пелена безумия спала, разум прояснился, и парни вновь осознали, где они и кто они. Устало разжав кулак, Энкиду слез с друга и отодвинулся в сторону. Некоторое время они молча сидели, приходя в себя. Тихо, но отчётливо тикали часы, с улицы доносились разогретые алкоголем голоса постояльцев отеля. Огонь в камине уже почти выгорел, и лишь черные угли ещё переливались кое-где рыжеватым светом; на полу валялась сбитая вешалка с одеждой, перевёрнутое на бок кресло замысловатой драпировкой покрывала сорванная занавеска, но в целом комната была в порядке.
— Знаешь, у меня сейчас было дежавю, — с усмешкой произнёс наконец Гильгамеш, прикладывая рукав к разбитой губе.
— Да уж, — фыркнул в ответ Энкиду, но, вспомнив ужасный разговор, предшествовавший драке, виновато отвёл взгляд, как бы признавая этим свою вину и ожидая приговора.
— Я ценю твою прямоту, — спокойно сказал Гильгамеш, показывая, что прощает друга. — И, кстати... у нас ведь ещё есть старый Новый Год, — осторожно добавил он.
— Ладно, — улыбнулся Энкиду, принимая это завуалированное извинение. — Ладно, отметим, — и юноша повернулся к другу, который уже протягивал ему ладонь.
Крепкое рукопожатие завершило примирение.
— Как вот я теперь в таком виде дома появлюсь? — вздохнул Энкиду, возвращаясь к насущным проблемам. — Ладно бы выкинутая рубашка: скажу, что вином залил. А синяки как объяснить? Родители ведь думают, что я пай-мальчик.
— Скажи, что девушку от бандитов защищал. Сейчас на улицах много какого сброду шатается. Это благородно, — предложил Гильгамеш.
— Где я её буду по-твоему защищать? Я к тебе на машине ехал. Вывод напрашивается сам собой. Хоть тональник покупай, — насмешливо заметил Энкиду, поднявшись и увидев своё отражение в висящем на стене зеркале.
— Позвони завтра днём и скажи, что я тебя остаться пригласил. Поживёшь у меня денька два, и вернёшься.
— Да, пожалуй, это самое мудрое решение... — зевнул Энкиду и, усевшись перед зеркалом, принялся расчёсывать свои волосы, которые после драки напоминали шерсть взъерошенного пуделя.
Шёл уже третий час ночи. Оценив окружающую обстановку и найдя ещё недопитую бутылку белого вина, Гильгамеш откупорил её и молчаливым жестом пригласил друга присоединиться. Терпкий запах алкоголя дразнил нос и обещал приятное тепло и прилив сил после ожесточённой драки. Энкиду потянулся, разминая утомлённые мышцы, принюхался и, встряхнув последний раз густой зеленью волос, скользнул в кресло.
— Ещё одно слово, — Гильгамеш поставил обратно на стол бутылку, из которой вот-вот должен был политься жёлтый напиток. — Раз отказался, больше я тебе Артурию не уступлю. Влюбишься вдруг — пеняй тогда на себя.
— Нужна она мне сто лет, твоя Артурия, — отмахнулся Энкиду, подставляя бокал. — Наливай давай.
Юноша был рад, что всё вернулось на свои места. Несмотря на сильную ссору, их с Гильгамешем чувства и отношения остались такими же, как прежде. Или нет? Пусть примирение было полным и искренним, Энкиду не покидало настойчивое ощущение, что что-то изменилось. Эта перемена была крохотной и почти незаметной, но её было достаточно, чтобы сухое вино стало на вкус — нет, не сладким, но каким-то особенно приятным.
— Чьё вино? — спросил юноша.
— Французы делали, вроде, — взглянул на бутылку Гильгамеш. — Тебе тоже понравилось?
— Очень. А молодцы они, французы, — теперь, после крупной драки, Энкиду чувствовал, что его с Гильгамешем дружба стала ещё крепче, чем когда-либо прежде.
Вернуться в оглавление
Глава 22 — Вопросы без ответов
*Аполлон — в древнегреческой мифологии бог света, покровитель искусств, предводитель и покровитель муз. Дионис — в древнегреческой мифологии бог виноградарства, виноделия.
Услуга, о которой Айрисфиль вскоре попросила подругу, оказалась самая простая: встретиться и погулять. Можно представить себе удивление Артурии, ожидавшей какого-нибудь сложного, трудоёмкого задания, и уж никак не просьбы о повседневной вещи, которую и одолжением-то назвать трудно. Девушка даже впала в лёгкий ступор и, растерянно хлопая глазами, спросила подругу, точно ли она хочет выполнения именно этого желания, на что Айрисфиль хитро улыбнулась и сказала: 'Я же знаю, что ты и в каникулы будешь заниматься. А теперь у меня есть день, когда я могу законно оторвать тебя от учебников'. С этим было не поспорить: всеобщие экзамены, по результатам которых лицеисты будут поступать в университеты, должны были начаться в апреле. А на дворе уже морозил щёки январь. Поэтому Артурия не очень-то благосклонно смотрела на предложения 'сходить в кино' или 'съездить куда-нибудь', предпочитая большую часть времени уделять подготовке. Она не то что бы не хотела общаться, но, если за день определённое количество часов не было посвящено учебе, девушка была недовольна собой, и поэтому старалась по возможности избегать приглашений куда-либо. Впрочем, Айрисфиль, так верно пришедшей ей на помощь, Артурия отказать в приглашении погулять, конечно, не могла. Тут уже вставал вопрос чести и взаимной благодарности, и поэтому в один из последних дней каникул девушка с чистой совестью отправилась на запланированную встречу.
Надо сказать, Айрисфиль звала подругу не просто так пошататься по главным улицам города. Несколько месяцев назад лицеистка заказала эксклюзивный диск своей любимой музыкальной группы, и вот наконец-то настал долгожданный час релиза. Заранее рассчитав, сколько примерно понадобится времени, чтобы посылка дошла до её города, и убедившись, что событие выпадает на зимние каникулы, Айрисфиль решила использовать это как предлог заангажировать Артурию. Поэтому вначале подруги должны были съездить в магазин — это было главной целью их прогулки. А на обратном пути предлагалось зайти в кафе и поболтать за чашкой кофе. Артурия одобрила такой план действий: куда идти ей было всё равно, а поесть девушка никогда не отказывалась.
