— Запиши, — велел инквизитор писарю. Снова обернулся к Регине. — Пел мужчина или женщина?
— Мне кажется, мужчина, хотя я не разобралась. Мне важнее были слова, а не голос.
— В твоем сне было что-либо еще, кроме этой песни?
— Нет, я проснулась сразу, стоило ей окончиться.
— И тут же сыграла на лютне?
— Да. Я помнила каждое слово, как помню сейчас.
— Ты знаешь язык? Понимаешь, о чем твоя песня?
Регина мотнула головой.
— Нет. Знаю только, что она страшная.
— То есть ты представления не имеешь, о чем поешь?
— Да.
Отец Ансельм подавил желание устало потереть виски ладонями. Разговор заходил в тупик. Или подходил к закономерному завершению — это как посмотреть. История обвиняемой звучала складно, да только чудилось инквизитору, что все не так, все неправильно. Актерка не то чтобы лгала, но будто скрывала какую-то часть истории, а какую, он понять не мог, потому что гладко говорила ведьма — не придерешься.
— А тебе не приходило в голову, что это могло быть дьявольское наущение?
Регина подняла на него большие запавшие глаза.
— Почему?
— Потому что те, кто слышит эту песню, отвращаются от креста и молитв. По крайней мере, так сообщили свидетельницы.
— Я... — жесткие пальцы ее с силой стиснули гриф лютни, — я не знала этого. Видела, что люди плачут на моих выступлениях, — и мне было довольно, я не хотела большего и не думала, что мои песни могут так... так действовать.
Инквизитор некоторое время задумчиво смотрел на нее. Непохоже было, что обвиняемая лжет, да и кто стал бы лгать в ее положении. Но проверить все же не мешало бы. Чтобы удостовериться, что игра ее — дело рук дьявола. Наградив Регину тяжелым взглядом, он снял с груди большой медный крест и протянул ей.
— Целуй.
Опустившись на колени, женщина чуть наклонилась и притронулась к холодному металлу губами. Просто притронулась. Не рассыпалась пеплом, не сожгла губы святым распятием, не закричала от невыносимой боли. Отец Ансельм, все еще не видя разрешения этой загадки, отнял крест и вновь повесил себе на грудь.
И в этот миг мрачные стены каземата многократно отразили крик Регины. Инквизитор, палачи, писарь — все как один уставились на женщину, скорчившуюся на полу и зажимающую здоровой ладонью палец, наполовину отсеченный лопнувшей струной...
* * *
Регину, безродную актерку, уроженку Аахена, сожгли ранним утром двадцать четвертого июня на рыночной площади Аугсбурга. В воскресный день площадь была полна народу. Люди толпились у сложенного еще с вечера костра, выглядывали из окон, сидели на крышах, гомонили и переговаривались, так что у отца Ансельма взрывалась голова. Он шел рядом с повозкой, в которой везли обвиненную в колдовстве Регину, пытаясь втолковать ведьме, что перед костром единственное спасение — каяться. Она его будто не слышала. Голова ее была опущена на грудь, искалеченная рука безжизненно висела вдоль туловища, а вторая сжимала гриф лютни, с которой ведьма так и не пожелала расстаться. Судя по всему, Регина была уже далеко от этого мира и людей, его населявших.
Когда ее вывели из телеги и потащили на помост, она споткнулась пару раз и едва не влетела длинным носом в вязанку хвороста, но и после этого ни искорки жизни не промелькнуло в погасших, будто слепых глазах.
— Дайте ей кто-нибудь крест! — крикнул отец Ансельм, оглядываясь на палачей. — Пускай хотя бы умрет раскаянной!
С крестом вышла заминка, так как никто из церковников не хотел подниматься на костер и давать собственное распятие ведьме, зная, что оно сгорит вместе с ней. Но тут какой-то ремесленник из передних рядов напиравшей на помост толпы разломал палку в руках, кое-как связал две половинки и протянул палачу, который и передал самодельный крест осужденной. Руки ее были свободны — цепь шла по шее, груди, животу и ногам — но Регина словно бы не заметила, что ей протягивают. Она держала лютню.
— Кайся, черт тебя побери! — выругался отец Ансельм. — Кайся, если не хочешь, чтобы этот костер показался тебе легким ветерком в сравнении с пламенем Преисподней.
Ведьма нехотя взяла крест, поцеловала, но без особого раскаяния на лице, как отметил инквизитор.
— Поджигайте, ладно! — в сердцах плюнул отец Ансельм, сам не понимая, почему так хочет покаяния этой ведьмы.
Палач бросил зажженный факел в кучу хвороста. С веселым треском занялась сухая древесина, осужденная, видимо, почуяв неладное, переступила с ноги на ногу, но лицо ее оставалось все так же неподвижно, и нельзя было понять, страшно ли ей или просто тело реагирует на опасность, а душа молчит. Народ на площади, кажется, еще более возбужденный, начал переговариваться громче, в задних рядах раздались возмущенные крики, требующие пропустить поближе. Инквизитор невесело усмехнулся.
Невежественная жалкая толпа, беспощадная в своей грубости и пристрастии к жестоким развлечениям. Им все равно, на чьи страдания смотреть. Они даже рады будут, если его, инквизитора аугсбургского, самого потащат на костер. Раньше эти мысли заставляли его морщиться, но после двадцати лет на должности верховного инквизиционного судьи отец Ансельм перестал ужасаться жестокости, с которой толпа встречала каждую новую казнь.
Он настолько погрузился в невеселые мысли, что не сразу услышал, как сквозь гул множества голосов начал пробиваться другой голос, непохожий на них. Да и немудрено было не услышать: вначале его просто заглушал шум площади. Но прошло буквально несколько мгновений — и площадь затихла.
Вся.
Полностью.
И остался только голос. И слова песни на незнакомом языке. И отцу Ансельму сразу все сделалось понятно. Он хотел было крикнуть, чтобы ведьме пустили арбалетный болт в глотку, кто-нибудь, любой из толпы, но не смог и слова сказать. Сердце будто сжимало в тисках, было так больно, что и плакать не получалось, только впиваться ногтями в грудь, стараясь этой болью притушить внутренний пожар. Тщетно стараясь.
Инквизитор согнулся пополам, сжав зубы, чтобы не кричать. Казалось, ему никогда еще не было так страшно, никогда он не испытывал такой безысходности и отчаяния, никогда не хотелось броситься в костер, только бы не слышать, не чувствовать, не знать, что где-то вдалеке от безмятежной земли со всеми ее мелкими дрязгами и бедами, есть подобные страдания. Преисподняя, чисто Преисподняя... Отец Ансельм не удивился бы, окажись он сейчас в Аду. Человеческий мир не может так мучить душу.
С народом на площади происходило то же самое. Сначала люди недоумевали, что происходит и куда в один миг подевался кураж и злая веселость, а потом стало уже не до удивления. Песня сковывала разум и не оставляла в сердце места ни для одного чувства, кроме безграничной муки... А ведьма все пела и пела, и пламя, даже пламя присмирело и притихло, не трогая ее до тех пор, пока не прозвучали последние слова страшной повести, а потом взметнулось и в один миг поглотило прикованную к столбу фигуру.
... Вот уже час отец Ансельм стоял неподвижно, прижавшись лбом к каменной ограде монастыря. Где-то за спиной заходило солнце, кровавое, словно вырванное из груди сердце, но инквизитору не было до этого дела. С застывшей на губах печальной усмешкой глядел он на распятие у себя на груди, и мысли в его голове никак нельзя было назвать христианскими. Он думал о том, что понимает теперь, почему люди, слышавшие песню Регины, становились равнодушными к кресту. Муки Сына Божьего, распятого иудеями, были игрой по сравнению с теми, о которых рассказывала песня. У Христа впереди было спасение, вознесение на Небеса, а там... там была беспросветность.
С тяжелым вздохом отец Ансельм обернулся к плавающему в крови солнцу. Отчего-то показалось, что это последний закат, который он наблюдает на земле, но эта мысль не опечалила инквизитора. Глядя на медленно погружающийся в алые облака шар, он выдохнул первый звук, родившийся в его памяти...
А через несколько мгновений над монастырским двором звучала песня, которую инквизитор помнил от первого до последнего слова.
32
Фэлсберг В.А. Женская рука 26k Оценка:3.80*18 "Рассказ" Философия, Хоррор, Любовный роман
Женская рука
Женской руки не хватает в доме твоем, мама частенько поговаривала. Хм...
У меня был приличный оклад. Независимо от нагрузки. У меня было четкое рабочее время и люкс-пакет социальных гарантий. И продолжительные отпуска. Работа меня никогда не торопила. Мне не приходилось вкалывать и надрываться. Я никогда не оставался сверхурочно, не брал халтуры на дом, не подрабатывал у частников. Знаю, коллеги мне завидовали. Но я не уверен, поменялись ли б они работой. И могли ли б.
Дом у меня большой, крутой, уютный. С просторным двором. А про эту женскую руку — права, конечно, мама. Они приходили и проходили, нет проблем. Но не задерживались. Слишком много меня являлось работой. О которой не знала даже мама. Даже для нее я был по профессии тем, что по бумагам. Она никогда не знала, да и не узнает правды. Дискретность — часть моего тела. И сейчас я понимаю, что из-за работы у меня не могло быть близкого человека, с кем делить всю жизнь. Ибо мою работу не делят. Хотя никакой я не трудоголик.
Но в конце концов у меня есть все. И лучше позже, чем хуже. Женился я на пятом уже десятке.
Всю мою жизнь изменила Жанна. Без нее я, вероятно, вплоть до края могилы только и нес бы ответственность за края могил. Сейчас я ей благодарен, но тогда, когда это случилось, был готов голову ей оторвать. Что уж никак не представлялось возможным.
*
Ее не звали Жанной. Всего лишь ассоциации. Это имя у меня запечатлилось в памяти из книги, посвященной столетию криминалистики. Там была этакая Жанна, промышлявшая тем же, что она. Вот и назову ее так.
И меня не звали Хароном. Я сам себя называл хароном. Это не имя мое, а работа. Переправщик. По документам и блеску погон я был просто офицером охранной службы высокого ранга. Ни в одной официальной бумаге ни рваного слога о моей должностной специфике. Парадокс. Общество по своему же спросу наделяет меня особо ответственной обязанностью, которую само признает необходимой, но — утаивает. Востребованное неблагодарное ремесло, мало-кому по плечу. И по душе. Может ли такое быть неуважаемым? Не знаю. Бытует мнение... Или не бытует? Никогда не проверял. Лучше не проверять.
Свою снасть я называл стиксом. Ибо имя гильотины нагоняет на людей мурашки. Нет, не в сочетании со мной: уже намекнул, что о таком речи не бывает. Просто имя именем — как таковое. Это было очередным парадоксом в моих отношениях с потребителем. Гильотина является одним из величайших шагов человечества в восхождении к гуманизму, предвестником анестезии. Мне отнюдь не хотелось бы сейчас погружаться в кровавые подробности античных и средневековых инструментов и процедур. Что были нежно вырублены моим стиксом. Замещены. И гений, который нашел бы способ гильотинировать всех убиваемых на наше благо зверьков, подлежал бы озолочению со стороны всемирного животнозащитничества. В смысле, посмертно, не в наказание.
Можно взглянуть и иначе: что снастью являлся я. Вместе со стиксом. Ибо мы были едины. Без меня тот не промышлял. А я, в свою очередь, никогда не приводил на нем в исполнение приговоры, вынесенные мною же. Я сам был инструментом. Справлял то, что народ желал справить, не желая справлять. Быть может. Ибо народ — это не едино. По крайней мере на словах общество частенько еще как желает справлять мое дело собственноручно — и уж никак не гильотинной анестезией, нет: антично средневековыми искусами! На деле уж вряд ли так искушались бы. Но, благо, есть харон, дабы уцелели мы от ответа, как было бы, если б не было, как есть.
Своих клиентов я называл — клиентами. Не так, чтоб любил их больно: мне отнюдь не хотелось бы сейчас погружаться в кровавые подробности судимых судеб моих подопечных, но к любви те редко располагали. Я их уважал. Я оказывал услугу, они ею пользовались. Они на меня полагались, я их не подводил. Выбрали ли они меня? Это вне моего ведома. Я и сам не выбираю ни их, ни оказываемую им услугу. Все задано извне, у каждого из нас своя роль, и в наших руках лишь воплощение. Мои клиенты всегда могли рассчитывать на высочайшее качество исполнения. И все.
Что является качеством исполнения, тоже не я определял. И это было задано извне. Мерой качества исполнения уже не упомянутых палачей, вероятно, являлось умножение обилия страданий на их продолжительность. Не знаю. Я был не палачом, а снастью точно противоположного назначения: качеством моего исполнения являлся раздел клиента по возможности мгновеннее и безболезненнее. На две неравные половины. Одну, что падает в корзину. Что принимала решения, из-за которых мой клиент прибегает к моей услуге. В притче обо мне и обществе, та была бы обществом. И в другую, которая ничего не решала, лишь претворяла определенное первою. Типа я.
За что бы ни был наказан клиент, я его получал уже очищенным и выпровождал, фигурально говоря, с богом. Фигурально потому, что я неверующий, как и мои клиенты. Но даже неверующие порой ищут пред лицом смерти утешение капеллана. Мои клиенты святоносцем не пользовались. Даже верующие. У них был я.
Этим я отличался. Этим был особ. Я проводил вместе с клиентом его последние дни, а не только лишь момент исполнения, как палач. Я был тем, кто клиента в завершающий отрезок его жизни, что заодно и казнь, непременно посетит, перемолвится, выслушает, утешит. Выяснит его последнее желание и обеспечит его выполнение. Клиенты, уходя, часто дарили мне всякое. Ничего особого смертник не имеет за душой. Кто — книжку, что последнюю в камере читал. Кто — обручальное кольцо. Один сумасброд себе золотой зуб выбил о решетку, мол, не возьмешь, другие ведь все равно беспомощную башку оберут, не кинут же золото в печь! Но по этой части я был неуклонен: я не принимал ничего. Уж точно, не знал бы, куда подобное девать. Я пережил последние дни каждого моего клиента напролет, как свои, но падением ножа он был мне отрублен, в моей жизни его не оставалось. У меня нет никаких сувениров хреновых от своих трудовых побед. Кроме одного...
Ошибок правосудия я не разделяю. Морально. Хотя однажды разделил физически. Как позже узнал. Жутко, конечно. Но я лишь смертонос, слепое оружие исполнения приговора. И в качестве такового был ему счастьем в несчастье. Прости, дружище: судьба бывает несправедлива, но собственно мною тебе повезло уж точно больше, чем столь же невинным жертвам пожара или бешенства.
Изредка у меня бывали клиентки. Крайне редко. Быть может, из-за этого еще труднее давалось то же вежливое уважение. Без ненависти и упрека. Без сострадания и жалости. Женщин мне все-таки было чуть жаль. Чуть больше. Одну даже очень. И свой долг над ними я всегда старался исполнить тем более тщательно. Нет, так нельзя говорить: я всех обслуживаю с предельной тщательностью. Речь лишь о внутреннем отношении. А эта одна особая: той мне даже не пришлось привести в исполнение. Что считаю даром судьбы.
Жанна мне слегка претила. Чуть больше. Я ее ненавидел чуть больше других. В пределах тех узких рамок, в которых мое номинальное беспристрастие могло колебнуться вниз да вбок. Меня мало чем удивишь. Мне отнюдь не хотелось бы сейчас погружаться в кровавые подробности спектра вин моих клиентов. Не пойму, почему Жанна в меня попала... свежее. Стало быть, из-за непривычки: преступления моей мужской клиентуры я давно уже мог за них сочинять сам, и никакой новичок уже не раскрывал передо мною новую страницу в книге чертовой этой жизни. А может быть, из-за собственных воспоминаний детства о настоящей Жанне, овеянных тогда непритворным ужасом.
