Флот обогнал сухопутную армию в деле организации принудительного набора: еще в 1669—1673 гг. все жившее морем мужское население побережья было разделено на три класса, каждый из которых должен был служить в военном флоте по очереди в течение года. Служба французских моряков в иностранном флоте, даже в торговом, стала рассматриваться как государственное преступление.
Огромная армия делала возможной активную завоевательную политику, к которой стремилось воинственное французское дворянство; весьма заметно улучшились возможности военной карьеры. Миролюбивый внешнеполитический курс после Пиренейского мира был в 1660-е годы тем более неприемлем для дворянского «общественного мнения», что военная слабость старого соперника — Испании стала теперь очевидной, а все потенциальные противники Франций были разобщены между собой; казалось, что Франции остается только в легких кампаниях пожинать плоды вековых кровавых усилий. Встав с середины 1660-х годов на путь развязывания европейских войн, Людовик XIV действовал как первый дворянин своей страны, тем лучше понимавший чаяния своего класса, что они вполне соответствовали его представлениям о необходимости для монаршей славы лавров короля-завоевателя. Именно эта политика втянула Францию в затяжные войны с европейскими коалициями, нанесшие большой ущерб ее экономике.
Но армия не оставалась без дела и в мирное время. Она использовалась для подавления антиналоговых восстаний, для взимания недоимок, широко известна роль драгунских постоев («драгонады») в деле насильственного обращения протестантов в католичество перед отменой в 1685 г. Нантского эдикта о религиозной веротерпимости. Укрепление армии, таким образом, позволило монархии увереннее контролировать положение в провинциях.
Вопрос о личности более полувека стоявшего у руля французской монархии короля Людовика XIV, прозванного «Король-Солнце», имеет особую значимость уже потому, что для его современников и потомков он стал как бы воплощением самой идеи абсолютного монарха. Чем объяснить такой успех этого короля в его исторической роли?
Стиль поведения Людовика XIV позволял ему очень удачно сочетать выполнение функций представительства и реального управления. Стройный, ловкий в спортивных упражнениях, король был очень красив в молодости. При этом он был достаточно доступен, чужд чопорности, неизменно учтив в обращении, в то же время никогда не допуская фамильярности. Он обладал хорошим вкусом, любил театр, музыку, часто танцевал в придворном балете, необычайно сильна была его страсть к роскошным увеселениям и королевской пышности. Все это очень импонировало придворным, настроенным на обожание своего монарха, и позволило французскому двору стать самым блестящим в Европе. Другие европейские монархи подражали французскому двору в модах, этикете, заводили свои резиденции, равняясь на пример Версаля.
Вместе с тем Людовик XIV был необычайно пунктуален в исполнении своих функций правителя. Ежедневно он, следуя строгому расписанию, председательствовал в одном-двух советах, работал наедине с министрами. Король был человеком долга; приписываемое ему изречение «государство — это я», якобы произнесенное 17-летним монархом перед непокорным парламентом, скорее всего, является легендой. Это был долг перед своим государством и перед собственным королевским достоинством. Настоящий король, по представлениям Людовика XIV, должен управлять сам, вникая во все детали, быть единственным источником милостей для своих подданных (просить короля за других при нем строжайше запрещалось). Он не имеет права делиться своей властью с фаворитами и фаворитками. Очень влюбчивый по натуре, этот внук Генриха IV все же в отличие от деда не был способен на безрассудные любовные эскапады; его фаворитки были окружены всем подобающим блеском, но не играли серьезной политической роли. Разумеется, король обязан заботиться о благосостоянии своих подданных и согласно с традиционной фразеологией защищать слабых от притеснений сильных; в то же время он должен строго соблюдать законы и соответственно привилегии каждого сословия — позиция, постоянно склонявшая Людовика XIV к социальному консерватизму. Но всего сильнее звучал для него голос долга перед монаршей славой, слишком охотно ассоциировавшейся с военным могуществом и внешним престижем.
Частые выезды на войну Людовик XIV обставлял также в соответствии с представлениями о королевском достоинстве. Он никогда не участвовал в полевых баталиях, да генералы и не могли бы решиться при нем на подобный риск. Наиболее подобающей для себя ролью на войне он считал роль покорителя крепостей, милостиво принимающего ключи от побежденного города, и следил за тем, чтобы значение взятой крепости соответствовало чести монаршего присутствия.
Король, детство которого прошло в смутные годы Фронды, не получил хорошего книжного образования. Тем не менее незаурядные природные способности позволяли ему успешно играть роль правителя: он мог с умом и тактом руководить заседаниями советов, быстро схватывал суть дела, любил узнавать новое и охотно выслушивал объяснения сложных вопросов. Король умел поддерживать дисциплину среди своих министров, используя таланты каждого в его сфере деятельности, и особенно гордился непроницаемой для иностранных агентов секретностью французской политики. Но, разумеется, уровень королевских способностей не находился ни в каком соответствии с официальным поклонением, доведенным почти до обожествления. «Великий король» не был по-настоящему великим государственным деятелем. Его теоретический багаж оставался крайне скуден, целиком сводясь к идее необходимости всемерного укрепления королевской власти. Даже в молодости он не проявлял устойчивого интереса к возможности каких-либо широких социальных преобразований, а в старости стал относиться с особой враждебностью к «химерам» реформаторов.
Душевные качества Людовика XIV также далеко не соответствовали его официальному образу. Воспитанный Фрондой, король с детства приобрел умение притворяться, подозрительность, на первых порах смешанную еще с опасениями повторения фрондерских движений. Задетый за живое, он был способен на редкую злопамятность.
С годами в обстановке постоянной лести слабела способность короля разбираться в людях. Усилились религиозные настроения, сразу же вылившиеся в желание совершить во имя церкви «истинно королевский» подвиг искоренения гугенотской «ереси». Работоспособность же и чувство королевского достоинства и в старости не изменяли Людовику XIV никогда.
ИСПАНИЯ
Во второй половине XVII в. отставание Испании от Франции в уровне централизации стало очень заметным, и при слабом правительстве последнего Габсбурга Карла II (1665—1700) не предпринималось серьезных попыток к ликвидации этого отставания. В отличие от Франции, всегда знавшей лишь одного короля, Испания возникла как федерация двух равноправных королевств — кастильского и арагонского, причем земли арагонской короны делились на три разобщенные части: Арагон, Каталонию и Валенсию. Две последние области были населены каталонской народностью, и официальным языком там был каталанский. До начала XVIII в., когда в политической структуре страны произошли глубокие и крутые перемены, абсолютной монархией, строго говоря, можно было называть лишь политический строй Кастилии (за исключением ряда автономных северных областей кастильской короны — Наварры, Страны Басков, Астурии и Галисии, где имелись регулярно собиравшиеся собрания местных представителей). Именно здесь прежде всего сложилась единая налоговая, таможенная и административная система.
В отличие от Франции кастильская абсолютная монархия после подавления движения комунерос (1521 г.) развивалась в условиях политического союза короны с аристократией. Это сказалось прежде всего в том, что места советников в королевских советах были практически монополизированы представителями знати, существовавшая и в Испании продажность должностей на них почти не распространялась. Система заседавших в Мадриде советов была очень разветвленной. Высшим и правительствующим был Государственный совет (соответствовавший французскому Узкому совету), заседавший обычно под председательством короля или первого министра; все его члены входили также в специальный Военный совет. Ниже стояли советы, исполнявшие консультативные функции и ведавшие текущим судебно-адмниистративным управлением в рамках всех владений испанской державы: Совет по делам Индий, Кастильский, Арагонский, Итальянский, Фландрский советы, а также Инквизиционный совет, осуществлявший правительственный контроль над инквизицией. Особое влияние имел Кастильский совет, управлявший землями кастильской короны; ему подчинялись, в частности, и два высших судебных трибунала Кастилии, Вальядолидская и Гранадская «канцелярии» (не имевшие, в отличие от французских парламентов, никаких политических функций). Подчинен Кастильскому совету был и специальный Совет финансов (Асьенда), Вообще все советы имели свои ответвления, вспомогательные комитеты и комиссии с большим штатом служащих. Должности последних являлись по большей части продажными; таким образом приобщались к управлению страной дипломированные в университетах специалисты (летрадос).
Продажность должностей (не дошедшая, как во Франции, до стадии полной гарантии их наследственности) никогда не воспринималась в Испании как явление, подрывавшее традиционную социальную иерархию, — ив силу особенностей испанского политического строя, и потому, что она не имела решающего значения для одворянивания: слой мелкого дворянства в Испании со времен Реконкисты был относительно гораздо более многочисленным, чем во Франции, и корона активно продавала дворянские жалованные грамоты.
Из-за аристократического засилья в королевских советах в Кастилии не было возможности постепенного формирования послушного монархии управленческого аппарата министерского типа на базе традиционных учреждений (подобно тому как французские государственные секретари вели свое происхождение от клерков государственной канцелярии, а должность генерального контролера возникла в недрах Совета финансов). Здесь был намечен иной путь не контролируемого аристократией выдвижения креатур монарха из секретарей его личного кабинета. С 1621 г. существовала должность секретаря королевского кабинета, обычно осуществлявшего и функции секретаря Государственного совета. Но лишь в начале XVIII в. на базе королевского кабинета был создан кабинет-совет: секретари стали министрами и возглавили специализированные ведомства. Кстати, в дальнейшем именно традиционная испанская практика выдвижения фаворитов через королевский кабинет («камара») породила ставший международным термин «камарилья».
Кастильские кортесы, превратившиеся с XVI в. в представительство небольшой группы привилегированных городов (в 1660-е годы право участия в них имел всего 21 город), со второй половины XVII в. вообще уже не собирались. Правда, это не означало, что юридически они перестали существовать: как и все испанские сословные собрания, они имели свой постоянный орган — заседавшую в Мадриде «депутацию», и согласие кортесов на сбор налогов было по-прежнему необходимо. Однако с 1660-х годов закрепилась практика, позволявшая правительству обходиться как без созыва кортесов, так и без консультаций с их депутацией. При необходимости ввести новый налог или продлить действие старого правительство проводило опрос представленных в кортесах городов поодиночке и объявляло о принятии решения, когда набиралось большинство голосов; подобные опросы проходили в обстановке нажима сверху, проводившие их коррехидоры имели право распускать непокорные муниципалитеты.
Однако в повседневной жизни кастильские города пользовались почти неограниченной автономией. Для кастильской монархии был вообще характерен контраст между развитостью мадридской бюрократии и отсутствием надежных исполнителей на местах, то был еще абсолютизм без интендантов. Институт коррехидоров (назначаемых короной губернаторов городов), созданный еще в конце XV в., с течением времени утратил свою былую эффективность: коррехидоры обжились на своих местах, вошли в городское общество, должность их стала продажной (как и подавляющее большинство муниципальных должностей). Между тем именно коррехидоры являлись почти единственным связующим звеном между центральным аппаратом и городскими советами.
В налоговом отношении Кастилия была явно переобложена. Основными налогами были сдававшиеся на откуп косвенные сборы: алькабала (общий сбор с товарооборота) и мильонес (группа косвенных сборов в основном с предметов питания); в 1702 г. алькабала вместе с надбавками давала 31 %, мильонес — 26 % доходов брутто кастильской короны. Важнейшим прямым сбором являлась причитавшаяся королю треть церковной десятины («терсиас реалес»). Сбор как прямых, так и косвенных налогов был сопряжен с многочисленными изъятиями — ни дворяне, ни духовные лица налогов не платили. Возможности перехода к более равномерному обложению связывались с введением прямого подоходного налога. В начале 1680-х годов в правительственных кругах активно разрабатывался проект замены им откупной системы, но в 1684 г. большинство Асьенды отвергло план реформы.
Совсем в ином положении испанский монарх находился по отношению к землям арагонской короны. Все они имели свои незыблемые обычаи (фуэрос), и каждый король должен был приносить присягу в их соблюдении лично, как Карл II в 1677 г. перед кортесами Арагона, или через вице-королей. Во всех областях имелись свои обладавшие правом законодательной инициативы кортесы, которые, правда, созывались очень нерегулярно. Арагонские кортесы при Карле II собирались только дважды, каталонские и валенсийские не собирались вообще. Однако большую политическую роль играли их постоянные депутации, а сословия Валенсии, кроме того, широко пользовались правом каждого сословия заседать сепаратно. Самой широкой местной автономией пользовались города, где корона не имела и таких агентов, какими в кастильских городах были коррехидоры. Особу монарха в арагонских землях представляли вице-короли из высшей мадридской аристократии, довольно часто сменявшиеся. Им были подчинены королевские суды — аудиенсии. Особенностью судебной системы Арагона являлось еще сохранявшееся существование наряду с аудиенсией высшего местного суда великого хустисии; сам хустисия назначался пожизненно королем, но другие члены трибунала избирались кортесами и также были в принципе несменяемы. Арагонский совет в Мадриде ведал делами всех земель арагонской короны.
Созывать кортесы мог только король, который, как мы видели, старался не прибегать к этой мере, не будучи уверен в политической лояльности сословий (особенно каталонских, после того как в 1640 г. Каталония перешла, восстав, под покровительство Франции и 12 лет оставалась под ее властью). Но за это приходилось расплачиваться: только кортесы могли вотировать прямой налог в пользу короля, кастильская же система косвенных сборов на земли арагонской короны не распространялась. Отказ от созыва кортесов, таким образом, означал вынужденное согласие короны с явно привилегированным в налоговом отношении статусом арагонской части Испании. В обычных условиях король мог рассчитывать здесь в основном на доходы от регальных прав и земель его домена, причем эти деньги расходовались на месте, почти не доходя до Мадрида. Так, в 1678—1679 гг. 84 % королевских доходов с Арагона давали таможенные пошлины, и дорожные сборы. В Валенсии, где был очень высок уровень поземельных повинностей крестьянства, в 1685 г. 48 % доходов короны давали земли домена, 33 % — дорожные сборы и пошлины.
