В передовице не только одобрялись российские связи со стратегически важной республикой, но и восхвалялся русский народ как главенствующий в Советском государстве. Те же, кто ставил эту роль под сомнение, стали мишенью для нападения.
Народ, который дал миру таких гениев, как Ломоносов, Лобачевский, Попов, Пушкин, Чернышевский, Менделеев, таких гигантов человечества, как Ленин и Сталин, — народ, подготовивший и свершивший под руководством большевиков Октябрьскую социалистическую революцию2.
Впервые в авторитетном издании русские, особенно “дореволюционные русские”, были представлены не как имперская нация эксплуататоров, а как нация крупных литературных и культурных деятелей. Это русские свершили Октябрьскую революцию, это они дали миру таких людей, как Ленин. Сталин — этнический грузин — теперь тоже записывался в русские. Русские теперь занимали место над другими народами Советского Союза, направляли их на пути к светлому коммунистическому будущему. И все, кто не соглашался с этим, теперь списывались со счетов как “любители словесных выкрутасов, мало смыслящие в ленинизме”3.
Статья в “Правде”, в которой превозносилась главенствующая роль русского народа среди других народов Советского Союза и защищался русский национальный характер, появилась не случайно. В отношениях с Японией и Германией нарастало напряжение, усиливалась борьба Сталина с его противниками в руководстве партии. Но к тому, чтобы переоценить роль русского народа в имперской истории и в строительстве социализма после 1917 года, советский лидер начал готовиться гораздо раньше.
Наступление на национальные кадры на Украине, в Белоруссии и в других нерусских республиках, начавшееся в 1930 году с судебного процесса над предполагаемыми членами Союза освобождения Украины, положило конец прежней политике, при которой основной угрозой режиму считался русский великодержавный шовинизм. Для сравнения, аналогичное “академическое” дело 1930 года в России было нацелено в первую очередь против академика Сергея Платонова и русских историков старой школы, которых обвинили в монархизме и русском национализме. В деле было около ста подозреваемых — по сравнению с более чем четырьмя сотнями на Украине. Русским обвиняемым зачитали приговоры за закрытыми дверями, в тюремных камерах, а украинцам — публично, на суде, открытом для широкой общественности. Сигнал обществу от советской пропагандистской машины был громким и ясным: основную опасность для режима представлял нерусский национализм.
В 1930 году Сталин и его сторонники в Политбюро сделали первые шаги, чтобы остановить практику, ранее поощряемую режимом — изображать дореволюционную Россию исключительно в негативном свете. В декабре того же года возглавляемый Сталиным партийный секретариат издал постановление о трудах ведущего советского сатирика Демьяна Бедного, обвинившего русских крестьян, сопротивлявшихся коллективизации, в исконно русской лени и отсталости: “За последнее время в фельетонах т. Демьяна Бедного стали появляться фальшивые нотки, выразившиеся в огульном охаивании «России» и «русского»”4. Авторы документа посчитали, что Демьян Бедный нападал не на крестьянство, никак не желавшее принимать коллективизацию, а на русский рабочий класс, “самый активный и самый революционный отряд мирового рабочего класса”5. Постановление гласило: “Попытка огульно применить к нему [рабочему классу] эпитеты «лентяй», «любитель сидения на печке» не может не отдавать грубой фальшью”6. Обвинения звучали и в личном письме Сталина, адресованном поэту: “… Это клевета на наш народ, развенчание СССР, развенчание пролетариата СССР, развенчание русского пролетариата”7.
В январе 1934 года, на XVII съезде ВКП(б), Сталин произнес речь, в которой предельно ясно сформулировал, что партийная политика изменилась и теперь главная угроза для СССР — нерусский национализм: “Главную опасность представляет тот уклон, против которого перестали бороться и которому дали, таким образом, разрастись до государственной опасности”8. Свой доклад он проиллюстрировал наглядным примером: “На Украине еще совсем недавно уклон к украинскому национализму не представлял главной опасности, но когда перестали с ним бороться и дали ему разрастись до того, что он сомкнулся с интервенционистами, этот уклон стал главной опасностью”9. Одновременных ссылок на русский национализм не было. Решения, принятые Сталиным и ЦК в месяцы после съезда, показали, что вождь был готов реабилитировать некоторые элементы дореволюционного русского национализма.
В июле 1934 года ЦК ВКП(б) начинает подготовку серии мероприятий, посвященных столетию со дня смерти Александра Пушкина — поэта, которого государство за прошедшие десять лет почти не замечало. Большевистский режим, пришедший к власти в результате жестокого противостояния царской империи и известный нападками на имперское русское прошлое, теперь считал себя продолжателем культурных и государственно-созидательных традиций царизма. В июне 1934 года специальным постановлением ЦК ВКП(б) в советские школы вернули уроки истории, отмененные еще в 1920-х годах. За несколько месяцев до этого, на специальном заседании Политбюро, посвященном учебникам истории, Сталин принял решение ввести в учебную программу новый курс “Истории СССР”, в котором особое внимание уделялось исторической миссии России: “Русский народ в прошлом собирал другие народы, к такому же собирательству он приступил и сейчас”10. Дореволюционная русская история снова оказалась в фаворе, как и концепция родины, игравшая важнейшую роль в формировании русского национализма.
Совместно с опубликованием решения о возобновлении уроков истории в газете “Правда” появилась статья “За родину”. В ней любовь к родине объявлялась одним из главных достоинств советского гражданина. Это реабилитированное понятие сочеталось с другой ключевой сталинской концепцией — изменой. “Тот, кто поднимет руку на родину, тот, кто изменит ей, должен быть уничтожен”11, — грозила партийная газета. Эта позиция противоречила идеям Карла Маркса и Фридриха Энгельса, написавшим в “Манифесте коммунистической партии”, что “у рабочих нет отечества”12. Статья в “Правде” объясняла отступление от марксистской догмы тем, что основоположники марксизма писали еще до победы русской революции, резко изменившей ситуацию и давшей отечество рабочему классу. Этот довод привел Сталин в 1931 году: “В прошлом у нас не было и не могло быть отечества. Но теперь, когда мы свергли капитализм, а власть у нас, у народа, — у нас есть отечество и мы будем отстаивать его независимость”13.
Сталин открыто раскритиковал и идеи Фридриха Энгельса. В статье “Внешняя политика русского царизма”, вышедшей в 1890 году, Энгельс назвал Российскую империю “главным оплотом, резервной позицией и вместе с тем резервной армией европейской реакции”14. Многие высказывания Энгельса Сталин счел сомнительными. “Что царская власть в России была могучей твердыней общеевропейской (а также азиатской) реакции — в этом не может быть сомнения. Но чтобы она была последней твердыней этой реакции — в этом позволительно сомневаться”15, — писал Сталин членам Политбюро. Сталин не только указал на “недостатки” статьи Энгельса, но и на ее “однобокость” — это было неслыханно по отношению к основоположнику марксизма в Советском Союзе. Сталин выступил против публикации статьи в “Большевике”, главном теоретическом журнале партии, поскольку ее могут воспринять как “руководящую” или “поучительную”. Доводы Сталина возымели действие, и статью не опубликовали.
Сталинский ревизионизм был знаком эволюции его взглядов после прихода к власти Адольфа Гитлера в Германии — стране, крайне важной для большевиков. Почти весь 1933 год, несмотря на яростную антикоммунистическую риторику Гитлера, Сталин тщетно пытался сохранить тесные экономические и даже политические связи с Германией, установленные в течение предшествовавших десяти лет. Гитлер не был заинтересован в сотрудничестве со Сталиным, и к концу года советский лидер это понял. Но, помимо внешней угрозы, нацисты были одновременно и идеологическим вызовом, и примером для подражания. Яростный национализм Гитлера, который помог ему объединить страну и стать ее лидером, впечатлил коммунистическое руководство Советского Союза. За этим последовал ряд изменений в советской политике — как во внутренней, так и во внешней.
Гитлер возвеличил, объединил и мобилизовал немецкий народ. Какой народ мог мобилизовать Сталин — русский, советский, пролетарский? Если все вышеперечисленные — то как связать все эти части? Поначалу ответов на эти вопросы не было, но с течением времени между Сталиным и его старым союзником, а затем и противником Николаем Бухариным возникли разногласия. Бухарин был изгнан из руководства партии в 1929 году, но в начале 1934 года ему позволили вернуться на политическую арену, он был назначен главным редактором второй по важности советской газеты “Известия”. Интернационалист по убеждениям, противник любого национализма, в том числе русского, Бухарин придерживался линии партии, когда в июле 1934 года в связи с возвращением истории в школьную программу он пропагандировал понятие советской родины и советского патриотизма. Тем не менее он определил патриотизм в духе, который несколько позже назовут космополитизмом, как “любовь к труду, культуре, историческому будущему человечества, любовь к самым благородным идеям века”16.
Бухарин был одним из главных авторов понятия о советском народе, лишенном какой-либо конкретной национальной окраски. В рамках этой парадигмы он чувствовал себя как рыба в воде — и яростно нападал на то, что считал отрицательными качествами и русской национальной традиции, как и любой другой традиции в СССР. Для Сталина это было проблемой. В 1929 году он написал основную работу по национальному вопросу, в которой выступил против идеи, что исчезновение и слияние наций могло произойти в какой-либо одной стране до победы мировой революции.
Народы, сформированные до Октябрьской революции, продолжили существовать и после ее победы, утверждал Сталин. Таким образом, он представлял советских людей как семью народов, объединенных и возглавляемых русским народом. Он не раз публично использовал слова “русский” и “советский” как эквивалентные термины и со временем стал считать русских квинтэссенцией советского народа. В июле 1933 года, на встрече с художниками, он предложил тост: “Давайте выпьем за советский народ, за самую советскую нацию, за людей, которые раньше всех совершили революцию”17. Затем он добавил: “Я сказал как-то Ленину: самый лучший народ — русский народ, самая советская нация”18.
Для Сталина критика русского народа не только в советском, но и в историческом контексте стала равносильна нападению на советский народ в целом. Его первым публичным залпом по Бухарину и давней большевистской традиции негативного отношения к имперской России была статья в “Правде”, посвященная приему бурят-монгольской делегации в Кремле. Поводом к ней послужила статья Бухарина в “Известиях”, в которой тот восхвалял Ленина в годовщину его смерти и развивал мнение Ленина о качествах русского народа дореволюционного периода, названных уже самим автором “нацией Обломовых”. Ответ на статью Бухарина, опубликованный в “Правде”, не оставил сомнений в том, что партийная политика изменилась. То, что было вполне приемлемо для Ленина или самого Бухарина в 1920-х и начале 1930-х годов, теперь осуждалось как подрыв ленинизма.
Взволнованный Бухарин написал напрямую Сталину, сообщив, что на него напали без оснований. “Я понимаю хорошо, что ты ведешь огромную большую политику, готовишь страну и к военной победе, хочешь опереться на все достойное — в том числе и на великие национальные традиции. Поэтому особенно тебя резанула «нация Обломовых». Я же, как объяснял, хотел особо подчеркнуть и национально-освободительную роль большевизма и рабочего класса”19. Бухарин понимал мотивы поворота Сталина к русскому национализму, но не осознавал, что в сознании Сталина введение какой-либо новой партийной линии требовало объектов для нападения, публичных кампаний, разоблачающих врагов режима и в конечном счете новых жертв. Сталин снисходительно написал на письме Бухарина: “Большой ребенок”. Несколько месяцев спустя Бухарина обвинят в антипартийной деятельности, арестуют в феврале 1937-го. На суде Бухарина признают виновным в участии в заговоре против партии и государства, в работе на иностранные государства и подготовке расчленения страны. В марте 1938 года он будет казнен.
Бухарин был не единственной мишенью кампании “по защите русской истории”, инициированной Сталиным в начале 1936 года. Очень скоро нашли другую жертву: ей стал Демьян Бедный — сатирик, которого еще в 1930 году Сталин отчитал за критику русских национальных традиций. Осенью 1934 года близкий союзник Сталина и глава советского правительства Вячеслав Молотов побывал на постановке оперы-фарса “Богатыри”, либретто для которой написал Бедный. Опера высмеивала центральную фигуру русского имперского исторического нарратива — киевского князя Владимира, его дружину и крещение Руси.
В ноябре 1934 года Политбюро издало постановление, запрещающее дальнейшую демонстрацию постановки. Либретто Бедного сочли “попыткой возвеличения разбойников Киевской Руси, как положительного революционного элемента…”20 В постановлении значилось, что опера-фарс “огульно чернит богатырей русского былинного эпоса, в то время как главнейшие из богатырей являются в народном представлении носителями героических черт русского народа; дает антиисторическое и издевательское изображение крещения Руси, являвшегося в действительности положительным этапом в истории русского народа, так как оно способствовало сближению славянских народов с народами более высокой культуры”21.
Постановление свидетельствовало о резком изменении прежних партийных постулатов, поскольку не только одобрило имперские русские символы, но и высоко оценило появление христианства, которое было главной мишенью антирелигиозных кампаний конца 1920-х — начала 1930-х. Так же было отвергнуто представление о социальном бандитизме досоветской эпохи как о предвестнике современной революции. Согласно справке Главного управления госбезопасности НКВД, решение о закрытии спектаклей встретило всеобщее одобрение артистического сообщества.
Многие русские артисты видели в этом реабилитацию русской истории и, по сути, русского народа. “Нельзя искажать историю великого русского народа”22, — отозвался на запрет народный артист РСФСР Пров Садовский. “Я очень обрадован постановлением. Я горжусь им как русский человек. Нельзя плевать нам в лицо”23, — высказался известный советский драматург Константин Тренев. “Это урок истории: не трогай наших. История еще пригодится, и очень скоро. Уже готовится опера «Минин [и] Пожарский: спасение от интервентов»”24, — вторил ему другой драматург, Всеволод Вишневский.
