Суммируя вышеприведенные мысли, можно отметить, что Москва многое заимствовала из татарской практики (административной, фискальной, дипломатической), но мало что заимствовала из татарской культуры (в узком смысле — литературы, науки, философии), тесно связанной в ХѴ-ХѴІ вв. с исламом. Культура Улуса Джучи была монополией мусульманских религиозных учреждений. Образование, наука и книжность, создание и интерпретация юридических и духовных традиций были в руках духовенства и людей, взращенных им, и были сильно стеснены их конфессиональными ограничениями. Аналогичную ситуацию мы наблюдаем в Московском государстве, где духовная культура была исключительно во власти православного духовенства, не менее ограниченного в мировоззрении, чем их исламские коллеги948. Возможно, именно благодаря ценностным установкам церковных ревнителей богословской чистоты заимствования из культурной сферы средневекового татарского мира стали невозможными.
При этом много мелких деталей даже летописных текстов, не говоря уже о дипломатической переписке, говорят нам о реальном положении дел в отношениях с татарским миром. Двор Елены Глинской, согласно летописному описанию приема касимовского хана Шах-Али бин Шейх-Аулияра в 1535 г., имел сильный татарский «привкус»: трое из шести женщин, составлявших свиту великой княгини, были татарками. Когда же пятилетний Иван IѴ (будущий Грозный. — Б. Р.) был представлен Шах-Али, он, любезно приветствовав хана по-татарски, сказал: «Табуг салам»949. То, что это посоветовали молодому великому князю старшие товарищи его двора, так же как и то, что это было послушно занесено в официальный протокол, явно показывает отношение московского великокняжеского двора к татарским традициям950.
Как образную квинтэссенцию всех вышеприведенных данных и гипотез приведу всего одно свидетельство переписки с Крымом, которое, на мой взгляд, суммирует весь контекст отношений Москвы и позднезолотоордынского мира. Сахиб-Гирей I бин Менгли-Гирей, являвшийся казанским (1521—1524 гг.), а затем — в течение весьма длительного и сложного для взаимоотношений Москвы и татарских ханств периода — крымским ханом (1532—1551 гг.), являлся грозным противником Москвы в вопросе влияния на Степь. Это не мешало ему, впрочем, называть московского великого князя «дядей»951.
При этом, будучи еще юношей, в 1510—1512 гг. он ездил вместе со своей мачехой, женой крымского хана Менгли-Гирея бин Хаджи-Гирея Нур-Султан, в Москву, посетить сыновей ханши в Москве и Казани952. Как позже он заявлял Василию III, «мы твою хлеб-соль едали»953. Еще позже, в своем письме к Ивану IѴ, Сахиб с умилительными подробностями будет вспоминать свое путешествие в Московское государство:
А отца твоего Василия князя яз сам видал, и на коленех у него сиживали, хлеб и сол его едал, а меня он любил (выделено мной. — Б. Р.)954.
Несмотря на «сиживание» на коленях московского великого князя в детстве, крымский хан стал откровенным и весьма агрессивным антагонистом Москвы в зрелом возрасте. В 1538 г. он с неприсущей дипломатам откровенностью писал Ивану IѴ, угрожая походом на его землю:
…яз к тобе недружбу свою объявлю, и мне ни от коле страху нет… пойду на твою землю и государство твое возму, а ты и захочеш мне лихо чинити, на мою тобе землю не ити955.
«Любовь» и «недружба» тесно соседствовали в отношениях между Москвой и Степью на протяжении всего периода ХѴ-ХѴІ вв.
Индикаторы неравноправия между Москвой и татарским миром
Действительно, элементы неравноправия и соседствующий с этим неравноправием антагонизм между Москвой и татарскими государствами в ХѴ-ХѴІ вв. присутствовали. Этому вопросу посвящено немало работ, и поэтому я не буду подробно приводить все его составляющие (наиболее ярко взаимное неприятие демонстрируют постоянные военные конфликты между сторонами). Однако я приведу принципиальные, на мой взгляд, моменты, позволяющие предметно взглянуть на суть этих взаимоотношений.
Важнейший показатель неравности сторон в этих отношениях — дань (называвшаяся в указанный период по-разному, что не меняет ее сути — это были потоки материальных благ, текущие только в одном направлении), выплачиваемая московской стороной татарской стороне, в лице многих наследников бывшей Золотой Орды.
О том, что разнообразные поминки[206] выполняли прежнюю функцию дани, говорит нам не только сопоставление объемов так называемых подарков, шедших как в Москву, так и из Москвы (если в Москву иногда приходила из Крыма по просьбе великого князя какая-нибудь единичная вещь, о которой в переписке просил московский правитель для себя лично, то из Москвы в татарские государства, особенно в Крым, шли обозы, доверху наполненные различными материальными благами — сукном, мехами, «пансырями», др.), но и тот факт, что запросы (по сути — требования) о получении материальных ценностей шли только из татарского мира в Москву, но никогда не наоборот. Ни в одном из писем к татарским правителям ни один московский великий князь не требовал прислать «столько-то и столько-то» добра по спискам, добавляя, что в случае невыполнения его требований его стоит «ждать на украинах» весной или летом. Это позволяла себе только татарская сторона, памятуя как о своей еще сохраняющейся военной мощи, так и о том, кто являлся (и является до сих пор, в татарском понимании) сюзереном в этих двусторонних отношениях.
Другое дело, как пыталась представить свою роль в этих материальных отношениях московская сторона. Не меняя их сути (на это до определенного момента у нее попросту не хватало военных сил), она пыталась «сохранить лицо» даже в самых, казалось бы, неподходящих для этого ситуациях. Замечательно, что в официальной корреспонденции между Москвой и Степью термин «буляк» (тат.) (рус. «поминок», или, в современном значении, «подарок») в основном вытеснил к концу XѴ в. термин «чыгыш» (тат.) (рус. «выход»), предположительно из-за «неуважительности» последнего относительно политического суверенитета великого князя.
При этом в случаях надвигающейся татарской военной угрозы или при необходимости срочной военной помощи от татарских государств даже сами московские правители не прочь были возвратиться именно к этой, казалось бы, унижающей их достоинство терминологии, уходящей корнями во времена, когда монгольское доминирование в Восточной Европе было неоспоримо. Иногда унизительный вопрос дани (в этих случаях обозначаемой именно этим термином) поднимался и во внутриполитической риторике, как правило, теми авторами, которые стремились побудить своих соотечественников к отпору опасным и нарушающим покой степным соседям956.
То, что «поминки» продолжали играть роль прежнего «выхода», подтверждает тот факт, что термин «выход» продолжал использоваться во внутренних договорах между русскими князьями вплоть до конца 1550-х гг.957 Восточные источники также оперировали терминами «улуг хазине» (большая казна) и «вергу» («выход») (крымско-московская переписка до 1670 г.)958.
В то время как Москва предпочитала рассматривать жалованье и поминки как вознаграждение за лояльность и службу царю959[207], степные соседи Московии ожидали, что жалованье будет являться той выплатой, которая производится вне зависимости от каких-либо условий, а поминки продолжением традиционной дани и других разнообразных выплат, ранее производимых Москвой в Орду960.
Чтобы не быть голословным, приведу данные источников в подтверждение такого видения явления. Они отрывочны, но весьма показательны. Особенно показательна переписка с Крымом как с основным наследником Улуса Джучи после 1502 г. Крымские ханы, по крайней мере формально, считали Московское государство своим данником, который должен высылать им «выход» («чыгыш», дань) в установленный Крымом срок, а также испрашивать официальные ярлыки, подтверждающие de jure владения московских великих князей.
О том, что татарской стороной московские выплаты рассматривались как незыблемые, не зависящие ни от каких, даже враждебных, действий сторон, красноречиво говорит нам следующая цитата из донесения московского посла в Крыму Ивана Мамонова от 1516 г. Он передавал великому князю слова князя Аппака, «союзника» Москвы:
При твоем (И. Мамонова. — Б. Р.) приезде нашол меня Алп-царевич (сын хана Мухаммед-Гирея I бин Менгли-Гирея. — Б. Р.), а учал мне бранити: гораздо ты царю отцу нашему служишь и великому князю, да не все же гораздо делаешь; яз великому князю не служил, и князь великий мне поминков не послал твоими думами, и ты б и то великому князю здумал, чтоб и отцу нашему царю князь великий не прислал ничего (выделено мной. — Б. Р.), за то, что отец наш великого князя украине учинил, и мне было отца своего не слушати ли, с ним мне было не пойти ли?962
Ситуация была проста — за то, что султан Алп бин Мухаммед-Гирей не поддерживал «московскую» партию в Крыму, и по приказу хана (и вместе с ним) ходил на пограничные земли великого князя «войной», московский правитель не прислал ему «поминков», что выглядело со стороны Москвы вполне логичным, если воспринимать «поминки» как жалованье за службу. Однако это не выглядело логичным со стороны Крыма, который воспринимал те же «поминки» как трансформировавшуюся дань, которую ему должны безо всяких условий — как гарантию глобального незавоевания. Алп недоумевал — если быть последовательным, тогда следовало бы и самого «царя» (крымского хана) оставить без этих «поминков»:
И ты б и то великому князю здумал, чтоб и отцу нашему царю князь великий не прислал ничего.
Ведь именно по его приказу Алп ходил на великокняжеские «украины».
Однако хану «поминки» присланы были, несмотря на то что Москва прекрасно осознавала, откуда исходила эта авантюра. «Поминки» хану были присланы именно в силу того, что перед лицом своего формального сюзерена, каковым стал после политического уничтожения Большой Орды крымский хан, Москва не смела заявлять о своих новоприобретенных амбициях — отказе от «дани» и стыдливой замене этой дани «поминками». Для хана не существовало нюансов, различающих этих термины, которыми Москва пыталась обмануть некоторых своих внешнеполитических коллег. Дань для него была субстанцией вне каких-либо понятийных категорий. Она в его понимании должна была платиться ему всегда. Москва же позволяла себе играть смысловым наполнением термина только с некоторыми лицами, в число которых не входило первое лицо государства-основного наследника Улуса Джучи.
Вырисовывается неоднозначная позиция Москвы, вполне ею продуманная и осознанная. В понимании Москвы, для Алпа материальные выплаты со стороны Москвы («поминки», «дань») были «поминками», жалованием за «службу» великому князю, которую Алп не совершил (потому и не получил эти выплаты). Для хана же Мухаммед-Гирея I (в понимании той же Москвы!) эти выплаты все так же, как и во времена единого Улуса Джучи, были «выходом», данью, подтверждением чего был факт выплаты этих материальных средств хану вне зависимости от временно враждебных действий самого хана в отношении Москвы (лично вместе с сыновьями ходил на московские «украины»). Московская позиция в трактовке ситуации явно показывает нам политическую переходность периода ХѴ-ХѴІ вв. Стоит только добавить, что в приведенном пассаже термин «служить» является явно вольным (московским) переводом какого-то татарского слова, значение которого нам недоступно по причине отсутствия татарского оригинала.
О том, что Крым учитывал примерную общую сумму «поминок» при планировании своего внутреннего «бюджета» и «виртуально» закладывал эту сумму в бюджет, считая только своим правом распоряжаться всей этой суммой единолично, без «списков» Москвы, ярко свидетельствует грамота хана Мухаммед-Гирея I великому князю «о поминкех» от 1516 г.:
Слово наше то. Во отца нашего лета, коли был отец наш здоров, уланом и князем по местом добрые поминки посылал еси, и ныне отец наш царь на Божию волю пошел.
Сам гораздо знаешь, отца нашего все избные и надобные любовники и верные и добрые слуги все мои ся учинили, а опричь тех ещо старые мои избные и надворные добрые слуги, и уланы, и князи и мирзы, да ещо опричь тех Ординского юрта, да и Ногайского уланы, и князи, и мирзы и добрые люди мои холопи и слуги слава Богу.
А ныне к нам посол твой Иван Григорьев сын Мамонов пришел, и поминки твое жалованье издавали есмя, и иным ся достало, а иным ся недостало. Иным еси не послал, молвя, не стало их, а иным еси не послал, сказываешь, в дефтере у тебя не писано, и которых хоти не стало будет, и мы теми месты детей их или братью их жалуем, или хто их роду будет, и мы тех жалуем теми месты, да и поминки тех им даем (выделено мной. — Б. Р.): так бы еси ведая, брат мой, и без ущерба посылал, сею дорогою многим людей не прислал еси, и нам много о том от них докуки ссталось. А и посол твой Иван Григорьев сын Мамонов в том много докуки видел.
И мы того деля, чтобы межи нас с тобою дружбы прибывало и братства, в неволю есмя взяв у посла твоего у Ивана у Мамонова, иному шубу, иному однорятку дали, а многим ещо уланам, и князем, и мирзам, и добрым людям недостало. И яз брат твой царь из своей казны тем подавал, чтобы нам с тобою дружбы и братства свыше было; а что есмя которые поминки у посла твоего у Ивана у Мамонова взимали и кому давали, и тех людей имяна в сем дефтере писаны, и после бы сего по местом без ущерба посылал бы еси… И после сего вперед, чтобы еси всем тем свое жалованье посылал по тому, как в сем списку писано без ущерба963.
Начав повествование с того, что количество его подданных увеличилось за счет перебежчиков из Ногайской Орды и улусов недавно политически уничтоженной Большой Орды, хан перешел к предъявлению претензий. Основная их суть — Москва присылала «жалованье» определенным лицам по своим спискам, куда включала только тех, кто ей «служил», считая эти материальные средства оплатой услуг этих лиц Москве.
Крым же в лице хана полагал, что это традиционный «выход», распоряжаться которым может только сам хан как главный распределитель благ в Крыму («мы тех жалуем теми месты, да и поминки тех им даем»).. Неудовлетворенный тем, что некоторым своим подданным «поминок» «недостало», хан сам приступил к перераспределению, изъяв, согласно своему видению «выхода», материальные блага у посла Ивана Мамонова насильно («в неволю есмя взяв»). Более того, так как даже в этом случае благ для раздачи хватило не всем, хан как бы «занял» денег у самого себя для великого князя, раздав часть своего добра «за великого князя» («из своей казны тем подавал»). Великий князь, согласно видению хана, должен был возместить данный «заем» следующим траншем «выхода/поминок/жалованья». Финалом грамоты было прямое указание:
