Внизу, у чугунного парапета, отделяющего узкий тротуар от воды, стоял высокий старик в сером костюме служащего, худой и хрупкий, как насекомое, и такой же невесомый, легкий, почти улетающий — дунь, и его не станет. Он глядел на реку, заложив за спину тонкие паучьи руки, а рядом с ним маленькая внучка, щекастая и крепкая, уже одетая по-осеннему в курточку и тонкий вязаный шлем, возилась на щербатом асфальте с деревянным игрушечным автомобилем, выкрашенным в веселые яркие цвета. Они были совсем одни в мире, никто им не мешал, и я почувствовал вдруг, глядя на них, до чего все на свете хрупко и не вечно, как легко уничтожить без остатка эфемерную иллюзию, называемую жизнью. Вот сейчас старик жив, а завтра, возможно, его уже не будет. Девочка вырастет, выйдет замуж, родит собственных детей, выведет их в люди, проковыляет еще лет тридцать по тротуарам, окончательно состарится и уйдет туда же, куда и дед — в ничто.
Сам город уже умер, но мало кто ощущает, что ходит по телу мертвеца, живет в этом теле и даже любит его, будто оно еще живо. Мы восхищаемся его красотой, не замечая, что это — красота тления. И дома наши, и асфальт, по которому вечером бродят парочки в обнимку — все это лишь панцирь огромной мертвой черепахи.
Впрочем, его-то смерть обратима, в отличие от нашей. Исчезнем мы, и через некоторое время все вернется на круги своя, зазеленеет поле, вырастут деревья, придет откуда-то дикие животные и станут резвиться на руинах наших жилищ. А сейчас так: или мы, или он. Иначе не выйдет.
Встряхнув головой, я засмеялся и услышал свой смех, как посторонний звук. Маленькая квартирка была пуста и даже не похожа на человеческое жилье — так, лишь норка, куда можно забиться, чтобы побыть одному. Но одиночество теперь меня пугало, я хотел чего угодно, только не одиночества.
И вдруг — словно всего остального было мало — внутри резануло: письмо! Я вскочил, схватил с гвоздя, вбитого в косяк, свою осеннюю куртку, сунул руку в карман и похолодел: конверта со сложенным вчетверо листком там не было.
Дорога до дома, наполовину на автобусе, наполовину бегом, заняла час. Я влетел на верхний этаж, не чувствуя, как дышу и двигаюсь, заполненный до краев лишь ужасом от того, что я сделал. Какое я имел право? Что стало теперь с моим настоящим отцом?..
Хиля вышла мне навстречу и уставилась изумленно на мои испачканные краской руки и горящие глаза:
— Что случилось?
На секунду мне показалось: она все знает, и именно она нашла письмо и отдала его моей матери. Но иллюзия тут же рассеялась.
— Извини, Хиля... — я уже остывал и успокаивался. В конце концов, даже если конверт я просто потерял, можно сказать все словами. — Знаешь, Зиманский приходил, туда, на новую квартиру. Наговорил мне какой-то чепухи, про полеты в космос, про гормоны какие-то...
— А-а, — моя жена досадливо махнула рукой, — космос! Он глупый, не понимает: даже если это вправду так, что с того? Много будешь знать, скоро состаришься.
— Он тебе надоел? — я выдавил из себя улыбку.
— Пока не надоел, но он рассказал мне уже все, что можно, а больше у него за душой ничего нет. Только зависть и ненависть, никакой доброты.
Я замер:
— Почему ты так считаешь?
— Знаешь, Эрик, он живет между нами и другим местом — тем, откуда показывают кино. Понятия не имею, где оно. Будем считать, в другой стране, за Полярным кругом, за полюсом... в космосе! Неважно. Просто он ни здесь, ни там — не дома. Ему везде плохо, одиноко, он везде один, понимаешь? Он ненавидит нас за то, что у нас есть дом, а у него нет. И он нам страшно завидует. Ему хочется с нами дружить, но дело-то в том, что дружить он уже разучился! — Хиля подошла и нежно, чуточку по-матерински обняла меня. — Я люблю тебя, Эрик. Ты хороший, славный человек. А он не понимает: чтобы быть счастливым, мало быть умным. Пойдем, я тебя покормлю. Пойдем? — ее ладошка скользнула по моей щеке. — Не думай ты о нем. Сейчас пообедаем и поедем на новую квартиру. Я знаю, где купить обои — мне девчонки в Тресте сказали...
Под ее уютную воркотню я уселся за стол на кухне, прислонившись спиной к стене, и смотрел, как она готовит. Потом передо мной оказался обед, и призрак хрупкого старика, гуляющего с внучкой по телу давно умершей черепахи, окончательно выветрился.
Крупная картошка, залитая растопленным сливочным маслом и посыпанная резаным укропом, дымилась и благоухала. Две толстые сардельки лежали румяными свинками на отдельной тарелке, в одной из них торчала моя любимая вилка с ручкой из пожелтевшей кости. В чашке еще крутилась, замедляя вращение, густая жидкость с запахом шоколада. Краснел аккуратный помидор, а белый хлеб Хиля нарезала квадратиками и сложила в пирамидку. Это было очень красиво и очень по-домашнему, и я представил, закрыв глаза, наше будущее, доброе, светлое, без всяких натяжек счастливое. Представил ясноглазого ребенка (а вдруг "тестостерон" поможет?), похожего на Хилю, неважно, мальчика или девочку, но лучше все-таки девочку... и как все вместе мы будем обедать в выходной день и болтать о всяких пустяках...
Наверное, это была последняя совсем невинная мечта в моей жизни — во всяком случае, я не помню, чтобы будущее еще хоть раз рисовалось мне в солнечном свете.
Мои родители разбились на машине по пути из клуба: у шофера вдруг стало плохо с сердцем, и он резко вывернул руль вправо, словно надеясь уехать от своей внезапной боли, избежать столкновения с ней. Автомобиль врезался на полном ходу в угол старого дома, расколотив витрину булочной, отскочил, как мячик, и перевернулся. "Папа" умер на месте, а мама — в больнице, через сутки: у нее нашли перелом основания черепа. Шофер же по иронии судьбы остался почти невредим — так, синяки, порезы.
Я забыл тот день, милосердная память не сохранила его для меня ни целиком, ни по частям. Не знаю, что я делал, о чем говорил с Хилей, с другими, какие пришлось подписывать бумаги, кто был рядом. Ничего не осталось, и к счастью, потому что это избавило меня от повторной боли — в воспоминаниях.
Я заболел — на этот раз по-настоящему тяжело. Несколько раз я приходил в себя в голубой, сплошь кафельной больничной палате, потом снова проваливался. Мне делали какие-то процедуры, уколы, ставили капельницы, но я не запомнил ни одного лица, ни одного слова.
Только кошмары были реальны, и в них повторялся один и тот же мотив: я не сделал то, что должен был сделать, и мама из-за этого тоже не смогла сделать то, о чем ее просили, потому что ничего не знала. Мысль закольцевалась, как лента Мебиуса, и была у нее, как у этой ленты, всего лишь одна сторона — отчаяние.
...Когда болеешь, темнота не пугает, а мокрый осенний ветер кажется ласковым, как мама. Я проскочил пустой двор, чуть не грохнулся в арке, зацепившись за приоткрытую крышку люка, выбежал на улицу и остановился, задыхаясь, перед чужим низким окном. На подоконнике, ни уровне моего лица, сидела голубоглазая кукла в белом чепчике, похожая на карикатурную невесту, а дальше, за чистой тюлевой шторой с непонятными цветами, незнакомый мужчина ползал, шаря руками по полу. Окно было открыто, там навязчиво звучало радио.
— Вы слышали? — сказал я. — Война началась. Мы воюем с ними — с теми, кто показывает кино.
— Да ладно, — мужик поднял голову, оценил мои лихорадочные глаза, криво улыбнулся, — Иди, проспись. Ты же пьяный, и у тебя тестостерона не хватает, какой с тобой разговор?
— Я вовсе не пьяный, я болен. У меня погибли родители, понимаете?
— А я сам родитель, — он зло посмотрел на меня и оскалился, — только ребенка своего увидеть не могу, потому что меня упекли сюда, а ему мать сказала, что я умер!
— А что вы ищете? — я почему-то никак не мог от него отстать.
— То, что ты потерял, идиот! То, что ты п о т е р я л!!!.. — мужик вдруг размахнулся и швырнул в меня что-то, я хотел поймать, но не смог, и предмет запрыгал по асфальту белым легким мячиком. Это был скомканный листок бумаги, и ветер подхватил его и понес все дальше по темной улице, туда, где я уже не мог его схватить...
Я очнулся. Лил дождь, окно начинало синеть перед вечером, в палате горел яркий электрический свет. Гудели непонятные приборы, надо мной на блестящей никелированной стойке торчала полная бутыль какого-то розоватого раствора, который сочился по прозрачной трубке вниз, в мою проколотую вену на правой руке.
Я ожидал увидеть Хилю, но возле меня в наброшенном на плечи белом халате сидел Зиманский.
— Э-э, милый, — пробормотал он, встретив мой взгляд, — нельзя так больше... Что ж ты, а? Жена, бедная, чуть с ума не сошла.
— Ты?.. — я попытался вспомнить что-то, связанное с ним, но память зияла пустотой.
— Ну да, я. Что, надоел? Хиля спит, не могла сидеть больше — и так двенадцать часов, безвылазно. Могу разбудить, она за стенкой, но, думаю, не нужно. Успеется. Ты не беспокойся, все уже сделано, я с врачом договорился, тебе колют хорошее лекарство.
— Зачем ты возишься со мной? — на самом деле меня это почти не волновало, но надо же было о чем-то разговаривать.
— Просто не хочу, чтобы ты пропал. Нравишься ты мне.
— Можно тебя попросить? Я дам тебе адрес, съезди туда...
— А кто там?
— Один человек, у него жена, наверное, уже родила. Попроси его... он художник... пусть раскрасит стены в нашей новой квартире, хорошо?
Зиманский озадаченно посмотрел на меня:
— Это сейчас самое важное, Эрик?
Я хотел посмеяться над собой, но не смог:
— И скажи Ладе, что я ее поздравляю, кто бы у нее ни родился. Она меня должна помнить.
— Ну, ладно... — он достал блокнот и ручку.
Я продиктовал адрес, по которому когда-то жил мой родной отец, и это сразу вытащило целую гирлянду воспоминаний: старый мамин чемодан, автобус, дома химического комбината, Лада, сосед, Санитарный поселок и худые пальцы Глеба, аккуратно лежащие в ячейках металлической сетки. Я знал, что найду его и сделаю все, что не дал сделать маме — чего бы мне это ни стоило.
Зиманский покачал головой:
— У тебя нервное, ничего опасного. Но полежать придется, настраивайся. А вот это, — он кивнул на серый бумажный пакет на прикроватной тумбочке, — будешь пить по одной таблетке три раза в день, перед едой. И выпей все, тебе пока должно хватить. Может, твои железы сами начнут работать. А не начнут — тогда будем думать.
— Тестостерон? — я поглядел на пакетик. — А э т о сейчас самое важное?
Зиманский рассмеялся:
— Это всегда важно. Не сейчас, так в будущем — тебе пригодится.
* * *
Когда-то я детстве я слышал выражение "телефонный невроз", и в тот момент, когда маленький аппарат за стеллажами вдруг разразился серией коротких металлических взвизгов, понял, что тоже этим страдаю. Вздрогнуло у меня все, даже, кажется, внутренности. А вот Голес не шелохнулся.
— Возьми трубку, — приказал он. — Скажешь, что здесь никого нет, а ты зашел случайно и сейчас запрешь комнату и сдашь ключи. Давай.
Я поднялся на ноги, чувствуя, как пульсирует под повязкой раненый глаз, и пошел, хватаясь за все подряд, чтобы не упасть.
— Тоже мне, барышня, — пробормотал вслед дознаватель. — Все еще только начинается.
Не слушая, я поднял трубку и сказал:
— Триста седьмая.
— Какая триста седьмая? — изумился женский голос. — Борис, ты не в себе, что ли? Кто так представляется?.. У тебя там все нормально?
— Нет, — после паузы ответил я.
— Это Мила! Ты что! Что у вас там? — голос зачастил. — Эй, Борис, где маленькая? Только не говори, что выпустил ее бегать по коридору, я тебе голову сейчас оторву...
— Нет, — повторил я.
— Что — нет?..
— В комнате никого нет, — оглянувшись на Голеса, объяснил я. — Все ушли. Я здесь случайно. Сейчас закрою и сдам ключи...
— Стой, стой, тпру! — закричала она. — А где все?! Где мой ребенок?
— Все ушли, — я потрогал повязку и почувствовал, что она намокла.
Мила задышала часто и испуганно:
— С кем моя девочка? Вы кто? Как вас зовут? У вас знакомый голос, не могу понять, где я его слышала... Пожалуйста, скажите, куда ребенка дели?..
— Все в порядке, — я снова оглянулся на Голеса, который начал делать протестующие жесты.
— Да что в порядке?! — Мила снова закричала. — Где она?
— С ней все хорошо. Ей купили попить, — я сжал кулак свободной руки, уверенный, что Голес сейчас кинется на меня.
— Стойте, я вас узнала! Вы с папой ходили тут по коридорам, да?.. Вы Эрик, кажется, у вас на глазу повязка?.. А что вы там делаете?
— Разговариваю с дознавателем. Вы не волнуйтесь, Борис тоже в порядке, он, наверное, с девочкой.
— Странно как-то... — пробормотала Мила. — Вам помощь не нужна?
— Да, — решился я. — Будьте добры.
— Ага, ага... — она отстранилась от трубки, сказала кому-то: "Сходи ко мне, посмотри, что там... оружие возьми" и вернулась. — Эрик, слушайте, сейчас к вам придут. Отца нигде не могу найти, звоню, бегаю, он как сквозь землю...
На рычаги легла рука Голеса:
— Все, хватит.
— Это была Мила, мама девочки, — объяснил я, пятясь от него к стене.
— А я догадался. Слышимость на высшем уровне, особенно когда она истерит. Иди-ка сюда. И больше не трогай телефон. Ты, похоже, звонил в мое отсутствие? Ведь верно? Ну? — он схватил меня за свитер на груди и подтянул к себе. — Что ты творишь? Учти, неприятности будут у тебя, а не у меня... — в голосе его, однако, поубавилось уверенности.
— А где тот сверток? Мой? — спросил я, на всякий случай отворачивая лицо. — Где то, что в нем было?
— Ты это не докажешь, — он вытер свободной рукой вспотевший лоб. — Сейчас вот что. Мы поднимемся наверх и пойдем в мою машину. Там...
— Сразу говорю: к вашему свертку я и не притронусь. Нет отпечатков — не моя вещь.
— С-сука! — он изо всех сил встряхнул меня и толкнул к стене, так, что я впечатался в нее затылком. — Притронешься, куда ты денешься! — он шагнул ко мне, и что-то твердое и ледяное (даже сквозь свитер ощущался неживой холод металла) уперлось в мой живот. Я понял, что это, и почти не испугался, лишь сердце рванулось бежать.
— Сука! — повторил Голес. — Что, папашу наслушался? Он тебе много о своей работе рассказывал? Что — думаешь, я его не помню? Да я при нем семь лет младшим дознавателем бегал, пока он по кабинетам штаны протирал. Я как фамилию твою услышал, сразу понял, чье ты отродье.
Я подумал: убьет или нет? Может быть, убьет, погрузит в машину, как свиную тушу, и вложит в руки сверток с неведомыми листовками, а потом заберет Полину и уедет творить свое правосудие. И ведь сотворит, состряпает дело, раскрутит его на всю страну и получит вожделенные нашивки на рукава...
— Голес, пустите меня, вы же совершаете преступление!
— Пошли, я сказал, — твердый предмет нажал сильнее. — Пистолет я сейчас уберу, но недалеко. Ты спокойно выходишь, идешь прямиком к лифту, мы поднимаемся и садимся в машину. Если по дороге кто-то что-то спросит, молчи. Я сам все объясню. У меня есть полномочия арестовывать кого угодно. И даже здесь, в специальной зоне.
Я отлепился от стены и неуверенно пошел к двери.
