Аля перестала плакать и глядела на женщину во все глаза. Та постояла еще, порылась зачем-то в сумке и вдруг пошла прочь, молча и медленно, как на казнь, так ни разу и не оглянувшись до самого поворота.
— А ты, чучело, не реви, — Леша грубовато погладил Алю по голове. — Если любишь, терпи все, что с неба падает. Хоть божью росу, хоть кирпичи. И за все говори "спасибо". Любишь ведь, еще как любишь, я вижу... Будь выше человеческого идиотизма. Пойдем, я тебя к Юрке отведу, вон ты какая зареванная...
— В тебе пропал великий философ, — заметила Аля, шмыгая носом. — А может, еще и не пропал. Напишешь трактат о любви, кучу денег огребешь...
Они вернулись на территорию. Таня ждала, стоя у подножия величественного Инвалида, и смотрела на газон, где две бабочки-капустницы исполняли над россыпью одуванчиков сложный парный танец.
— Вот и все, — заметила она. — Теперь мне действительно некуда пойти...
Алексей обнял ее, а Аля, постояв в нерешительности, двинулась к штабу, чувствуя со всех сторон острые, как бритвы, человеческие взгляды. "Что я вам сделала?.. Что м ы вам всем сделали? Дайте нам побыть счастливыми, два с половиной дня всего осталось...".
— Как все быстро летит, — заметила Таня, провожая взглядом подругу. — Май на дворе, а мне кажется, что лето уже кончается...
— Не говори так, у меня сердце за тебя болит, — Алексей прижал руку к своей мощной грудной клетке. — У нас все хорошо будет, Таня.
— Не будет, — устало сказала девушка. — Прости, не могу я. Давай будем считать, что мы ни на что не спорили. Мне тяжело. Я хочу быть одна... мне никто не нужен, Леша. Смотрю на нее и думаю, насколько же эта малолетка меня счастливее... Господи, в состоянии ты понять, что насильно мил не будешь? Мы можем сколько угодно притворяться, но рано или поздно меня от тебя так затошнит, что я просто на луну взвою.
— Понятно, — кивнул Алексей. — Я больше не навязываюсь. Прости, старуха. Конечно, мы не спорили. Это я все выдумал, помечтать о счастье захотелось. Будем друзьями, так ведь тоже люди живут...
* * *
Наступила среда, двадцать шестое мая, часы показывали две минуты первого ночи. Маленькая воинская часть спала, ровно горели фонари, гулял по территории вечный пожарный патруль, потрескивали лампы в коридоре санчасти, тоненько стонал спящий солдат в казарме второго узла связи, играла в дурака смена на КПП, возились повара на кухне, лаяла за забором неизменная собака — гроза всех грузовиков. Заморосил дождь.
— Июнь будет холодный, — заметил майор Голубкин, прикрывая окно. — Я всегда чувствую. Ты не замерзла? Шинель достать?
Аля помотала головой.
— Да не грусти ты, — он беспечно махнул рукой и взял со стола сигареты. — Подумаешь, бабы какие-то языки чешут. Они и домой мне наверняка позвонили. Я же не грущу, вон, веселый какой. Смотри, как папочка улыбается, — лицо его исказилось жуткой гримасой. — И не боюсь я ничего. Если б боялся, отправил бы тебя в узел и сделал вид, что так и надо. Но это же гадость какая: поиграть да выкинуть. И думать не хочу. Пусть лучше меня бьют...
— Зато совесть чиста, — улыбнулась Аля.
— Это упрек, что ли? — майор посмотрел на нее с удивлением.
— Да нет, нет, просто мне самой недавно такая мысль в голову приходила. Пусть плохо, пусть больно, зато совесть чиста, вот что я хочу сказать.
— Ну, у тебя-то с совестью какие проблемы? Ладно я, у меня семья все-таки. А ты человек пока свободный, как сама решишь, так и будет.
— А что бы ты сделал, если бы я тебе изменила, Юр? — осторожно спросила девушка.
Он задумался.
— Ну... ты ведь мне не жена. Я не имею права ничего от тебя требовать.
— Я же не спрашиваю, на что ты имеешь право. Мне хочется знать, что бы ты сделал.
Голубкин попытался заглянуть ей в глаза:
— А это было, Саш?.. Но когда, мы же с тобой все время вместе ...
— Нет, — совершенно честно ответила Аля. — Все, что произошло, произошло до тебя.
— Тогда все нормально, — майор повеселел. — Не поверишь — жрать хочется до одурения! Пошли столовку грабить? Я там повара одного знаю, он нам картошки пожарит с рыбой. И пусть мы станем толстыми и неповоротливыми, главное — желудок к позвоночнику не прилипнет.
— А все-таки, что бы ты сделал? — Аля послушно набросила поверх платья форменную куртку и приготовилась идти.
— Надавал бы тебе по заднице, чтоб неделю сесть не могла. Что ты спрашиваешь? На ревность мне давишь?.. Да! Я бы, как твой Женька, лез на стенку — ты это хотела услышать?
Она знала, что запомнит на всю жизнь события этих странных и счастливых дней и ночей, и даже столовский повар с замечательным именем Юра не сотрется у нее из памяти. Этот Юра кормил их в тускло освещенном пустом зале и рассказывал о своей младшей сестре, которая растет настоящей бедой, не давая родителям расслабиться ни на секунду: отец ходит к ней в школу, как на работу, а мама постоянно таскает в сумке валидол, потому что опасается за свое сердце. Голубкин смеялся, вставлял что-то про дочку Сашу, а Аля сидела, вяло ковыряя вилкой картошку, и смотрела в темное, какое-то осеннее окно, за которым сыпался блестящий в свете фонарей дождь. Кинув взгляд на солдата, майор неуверенно положил руку ей на плечи, словно говоря: "Видишь? Ни черта я не боюсь". Тактичный повар сделал вид, что это — совершенно рядовое, будничное явление, и снова начал про сестру, не переставая повторять: "Нет, блин, она дождется, я ей устрою ночь с фейерверком!".
— Сырость какая... — сказала Аля. — А я раньше мечтала об армии и представляла себе именно такую картину: ночь, дождик капает, темнота, хоть глаз выколи, и только огни какие-то на горизонте, а по дороге идут люди в мокрой форме, серьезные и строгие, как боги...
— Напиши об этом, — немедленно откликнулся майор Голубкин, целуя ее в висок. — Почему ты только говоришь, но ничего не пишешь?.. Пропадет ведь, забудется, а потом стукнет тебе сорок лет, как мне, спохватишься, а начинать уже поздно...
— Начинать ни в каком возрасте не поздно, — неожиданно возразил солдат Юра.
Майор и девушка переглянулись.
— Нет, Сашкин, я серьезно. Давай-ка, пиши. Считай, что это моя личная просьба. Как те конверты.
— Хорошо, товарищ майор, — Аля сонно покивала. — Я попробую, только вряд ли получится...
* * *
"Родственники", рассказ Александры Голубкиной, опубликован в журнале "Смена" в 1998 году, отрывок. Приводится с разрешения автора.
"...Белым-бело стало на Земле в тот вечер, но темнота украла снег, и всем казалось, что в мире по-прежнему царит слякотная осень. Полковник в пятый раз проверил установку на готовность к пуску, переложил на свой стол таблицу шифров и сладко потянулся. Неожиданно ему вспомнились слова странного парня с полигона: "...Они, видно, потеряли в бою карту и теперь не вернутся. Никто не может найти там дорогу, заколдованное место, настоящий Бермудский треугольник. Поэтому вы взорвете не только нас, но и своих же сослуживцев. Вам решать...".
Его передернуло от воспоминания. Надо же, как зацепилось. Словно коготь какой-то, тянет и тянет за душу глубоко внутри. А командиру нельзя быть сентиментальным, особенно в войну, потому что война таких не любит.
Еще раз проверив, работает ли телефон и на месте ли вся документация, полковник прогулялся от стены до стены, сунул руки в карманы и приготовился ждать. Еще полчаса. Может, час. И ему прикажут выпустить ракету по квадрату 0044, где, по прикидкам, и блуждает как раз группа капитана Райдмана. Даст Бог, они ничего не успеют почувствовать, просто испарятся, как капли воды со сковородки, вместе со всеми своими чувствами, мыслями и воспоминаниями. Ужасно, конечно, но это война...
Очень некстати ему вдруг вспомнилась дочь, она же — жена Райдмана, хорошенькая, юная, совсем еще ребенок с наивными голубыми глазами и забавной манерой говорить "пирожное" как "пирожЕное". Она любит сладости, а когда думает, что никто ее не видит, украдкой прыгает на одной ноге по плиткам главной аллеи, размахивая в воздухе крепко сжатыми кулаками. Ей будет больно, и вдвойне больней от того, что она никогда не поймет, зачем это нужно — убивать своих, чтоб чужие боялись.
Полковник воровато огляделся, выудил из ящика стола сигарету и закурил, отгоняя дым ладонью. Ну, ладно, ладно, расчувствовался. Надо прекращать, а то так и до невроза недалеко.
На центральном посту было тихо, дремала за компьютерами дежурная смена, мигали лампочки на огромной электронной карте страны.
...А в это время в тридцати километрах, под огромным черным небом, десять человек остановились посреди пустого поля, собрались в кружок, закрывая от ветра раненого командира, и один из них ободряюще сказал остальным:
— На самом деле, тут нет ничего страшного. Верно? Подождем до утра и двинемся. А сейчас давайте, что ли, анекдоты рассказывать. Все равно ни черта не видно.
Командир тяжело дышал, но на ногах еще держался. Пуля попала ему в левый бок и прошла навылет, оставив глубокую рваную рану. Кровь пропитала бинты и проступила неровными коричневыми пятнами. Смотреть на эти пятна никому не хотелось, и милосердная темнота была здесь лишь помощником, а не помехой.
— Анекдоты — значит, анекдоты, — сказал он. — Кто какие знает? Только, если можно, не про военных.
— Давайте про тещу! — весело отозвался из мрака санитарный инструктор, смертельно озабоченный состоянием командира и вовсе не уверенный, что тот доживет до утра. — Я знаю один, обхохочетесь...
Командир слабо улыбнулся и вытер со лба пот, радуясь, что никто не видит его измученных глаз:
— Вот про тещу — можно.
Неожиданные шаги заставили всех настороженно обернуться. Под чьими-то ногами похрустывал ледок первых зимних луж, доносился шорох непромокаемой ткани и усталое, с присвистом дыхание.
— Кто здесь? — спросил капитан Райдман.
— Слава Богу! — откликнулся тонкий голос. — А я хожу, зову, нет вас никого...
— Что?.. — капитан моментально забыл о тянущей боли в боку, дрожащей рукой выхватил из кармана коробок и зажег одну из последних спичек. Зыбкое пламя осветило грязные заросшие лица солдат и еще одно лицо, нежное, юное, с большими перепуганными глазами. Лиза Райдман (а это была она) стояла в огромной куртке мужа и его же вязаной шапке, обхватив себя руками и дрожа от холода.
— В фонарике батарейка села, — жалобно пробормотали ее побелевшие губы. — Куда ты делся? Везде тебя искала...
У капитана не было слов, и он просто смотрел на свою жену до тех пор, пока не догорела спичка. Потом тяжело вздохнул:
— Вот этого я и боялся.
— Но ваша группа считается пропавшей! — запротестовала девушка, находя в темноте его руку и цепляясь за нее, как за соломинку. — Я так не могу. Я знала, что вы где-то живы. Вот и пошла, а маме оставила записку.
Солдаты потрясенно молчали, слушая этот разговор и отлично понимая, что жертв у ракеты класса "Тарантул" будет теперь не десять, а одиннадцать. Без карты в этом районе дороги не найти, утро наступит еще нескоро, а за долгую зимнюю ночь всякое может случиться. Но говорить об этом дурочке, которая не побоялась уйти с базы в страшную тьму с единственным фонариком в руках, конечно же, не стоит.
— Лиза, — справившись с собой, капитан Райдман постарался вложить в свой голос максимум тепла, — но ты могла нас вообще не найти. Неужели нельзя было подождать меня дома? Завтра... ну, самое позднее — послезавтра я бы вернулся.
— А если нет? — Лиза бодро шмыгнула носом. — Ничего. Теперь все будет хорошо.
— У тебя карты нет? — со слабой надеждой спросил штурман группы, самый здоровенный из всех и потому добродушный. — Или хоть компаса?
— Карты все в штабе, — грустно отозвалась девушка. — Кто мне их даст? А компас есть, но он тут почему-то врет. Прямо иду, а он показывает, что по кругу или вообще в обратную сторону.... Ну что, будем до утра ждать? Темно совсем. А может, все-таки попробуем? Час назад мне показалось, что я огонек видела...
Капитан Райдман погладил ее по голове:
— Это тебе действительно показалось. У нас такое уже было. Заколдованное место. Кто-то мне говорил, что тут живет Обезьяна Бога. Она любит смеяться над теми, кто заблудился, играть с ними, приманки показывать...
— Но не стоять же на месте! — Лиза обняла его и вдруг почувствовала руками мокрые бинты. — Что с тобой?!.. Тебя ранили?
— Чуть-чуть. Уже и не болит.
— Врешь ты все, — девушка обиженно засопела. — Нельзя сдаваться, идти надо, пока силы есть, тогда, может, Обезьяна от нас и отвяжется.... Ну, пойдемте! Вы же мужчины, почему вы так легко на все наплевали?..
— Пойдем, — сказал капитан Райдман, стараясь не слишком наваливаться на ее хрупкое плечо. — Действительно, до утра ведь далеко, мы успеем хоть сколько-нибудь пройти...
Группа двинулась. Все шли молча, переставляя усталые ноги, словно роботы. Нигде не было ни огонька, ни звезды, ни крохотного островка жизни, мир погиб и лежал в тишине, похороненный под слоем первого снега. Лишь ветер подвывал над землей да темные тучи ворочались в ледяной бездне неба, поудобнее устраиваясь там до рассвета.
...Полковник получил приказ на запуск, повернул в гнезде красный ключ и ввел шифры. Включился таймер и начал звонко отсчитывать секунды до открытия ракетной шахты Љ 3. Что-то мешало думать. Полковник потер лоб и вдруг вспомнил, что пять часов назад дежурный доложил об отсутствии на базе одного человека. Какое-то гражданское лицо покинуло территорию, просочившись, видно, сквозь собачий лаз под забором в том месте, где росла огромная раскидистая сосна. Другого пути нет, все КПП закрыты на выход, а перелезть через ограду не даст протянутая по верху колючая проволока. Неужели этот человек тоже испарится, не успев понять, что произошло?..
На душе у полковника было паршиво. Кто был этим гражданским лицом? Нужно иметь довольно миниатюрное телосложение, чтобы протиснуться в узкую щель между бетонными плитами и каменистой землей, там и собаки-то едва пролезают. Или это ребенок, или...
Он вздрогнул. Нет, не может быть. Взрослому человеку подобная глупость даже в голову не придет, все сидят по убежищам и молятся, чтобы облако после взрыва ракеты двинулось в противоположную от базы сторону. Инстинкт самосохранения сильнее любых чувств. Но все-таки, кто-то же не подумал о взрыве, а просто протиснулся под забором и ушел в заснеженную пустыню, оставив лишь цепочку следов на белом покрывале зимы.
Сердито скрипнув зубами и не отрывая взгляда от таймера, полковник связался с жилым сектором базы и потребовал назвать фамилию отсутствующего гражданского лица. После паузы ему ответили, и он медленно повесил телефонную трубку на место. Посидел неподвижно, барабаня пальцами по столу. Почти ласково погладил ключ, приводящий в действие пусковую установку. И вдруг резким движением, словно выдергивая чеку гранаты, повернул его в прежнее положение и вырвал из гнезда. Таймер пискнул и выключился.
Вся дежурная смена обернулась на него со своих мест, изумленно хлопая глазами.
— Господин полковник... — пробормотал кто-то.
