| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
— Ваша милость! — Подбежал запыхавшийся вестовой. — Сэр Ингвар докладывает, что горючей смеси осталось на несколько выстрелов, а самих ядер чуть больше!
— Начинается! — Скрипнул я зубами.
Пришлось отдать приказ о прекращении обстрела и вновь созывать совет, принимая доблестных командиров в своём наспех поставленном шатре.
Все стояли, сидел один я, но не из желания показать, кто здесь главный, а просто из-за того, что ноги к концу этого безумного дня уже не держали. Но пришлось играть роль, что — да, сижу именно потому, что я здесь барон, хоть пока ещё и без герба, а вы здесь все — хорошие полевые командиры.
— Милорды. — Начал я без вступлений. — Всем присутствующим понятно наше положение: врага на своём пути мы уничтожили, а его крепость взять пока не можем. Предложение ждать подмоги из столицы я отметаю сразу, как малодушное и не учитывающее безрадостных перспектив нахождения нашего войска в самом сердце вражеских земель, пропитанных смертельно опасной волшбой. При всём желании мы здесь долго не протянем и потому необходимо покончить с Андотимэль и этим сраным Источником как можно скорее! Хочу услышать ваши предложения. Сэр Этрир?
Командующий восьмым Большим имперским полком, держа слегка помятый шлем на сгибе левой руки, коротко кивнул на моё обращение и, сделав шажок вперёд, отрапортовал:
— Ваша милость, как вы верно выразились, времени у нас практически нет. Однако пройти до Источника по земле мы не можем, обстрел может быть более эффективным лишь при условии наличия практически неисчерпаемого запаса ядер и горючей смеси.
Тут он сделал секундную заминку, явно испрашивая разрешения на высказывание собственного мнения. Я это понял и тут же подхватил:
— Слушаю вас, сэр Этрир.
Он, кашлянув в кулак, продолжил:
— Во-первых, не имея сведений о положении дел на остальных участках боевых действий, я взял на себя смелость послать гонцов к Илитасу и Телеремнару для оповещения наших соратников о том, что мы подошли к самому Источнику.
Это был, хоть и не явный, но камешек в мой огород — как я сам мог забыть об этом. Заигрался во властителя, однако, как бы звезду не поймать. Но внешне я лишь державно склонил голову, одобряя проявленную инициативу и подталкивая к продолжению доклада.
— Во-вторых. — Продолжал меж тем Этрир. — Я бы посоветовал вашей милости послать ещё одного гонца к его светлости Телеремнару для испрашивания разрешения в выделении дополнительных осадных машин и налаживания бесперебойной поставки необходимых составов для изготовления горючей смеси и самих метательных снарядов.
Тут он снова замолчал, то ли закончив высказывать свои предложения, то ли вновь ища дозволения продолжить.
— У вас всё? — Холодно поинтересовался я, всё ещё досадуя на свой явный промах в вопросе оповещения верховного командования и остальных наших частей о нашем положении.
Этрир вновь коротко кивнул, делая шаг обратно, показывая, что у него на данный момент всё.
— Милорды. — Я вновь оглядел всех собравшихся тяжёлым взглядом. — Доводы сэра Этрира благоразумны и я склонен принять их. Однако нам стоить позаботиться и о самом ближайшем будущем. Сгущаются сумерки и вот-вот наступит ночь, что поздней осенью всегда происходит неожиданно. Учитывая то, что мы находится на неподконтрольной вражеской территории, я приказываю разбить лагерь по всем правилам воинского устава и окружить его линией обороны, как и тогда, на границе леса, в виде выкопанных траншей с отсыпкой бруствера в половину человеческого роста.
Никто даже и не думал возражать, памятуя о правильности принятого мною решения о рытье траншей, когда мы стояли лагерем меж холмов и болот, поливаемые непрекращающимися дождями и, ожидая, когда враг атакует нас, раскрывая свои козыри.
— Также, — продолжал я. — Для предотвращения каких-либо нежелательных действий со стороны возможно оставшихся в живых воинов противника, приказываю использовать оставшиеся зажигательные снаряды для поджога лесных насаждений вокруг нашего лагеря.
За час с небольшим укрепления были готовы. Сразу после окончания фортификационных работ катапультчики дали по несколько залпов во все стороны от лагеря, поджигая близко и плотно стоящие деревья. И, может это была игра теней, либо воображение стало пошаливать в сумерках, но показалось, что несколько высоких теней шарахнулось подальше вглубь нетронутых человеческим присутствием зарослей.
Горело знатно, сполохи лесного пожара придавали уверенности и, как это ни странно звучит, некого подобия уюта что ли. Стало очень тепло и потому многие поскидывали с себя плащи и верхние накидки, что носили поверх доспехов. Целые колонны ярко-оранжевых искр уносились в небо, тесня тусклые звёзды на мрачном небосклоне.
А я вышагивал вдоль границы с единственной тёмной стороной, граничащей с нашим лагерем — со стороны треклятых скал, среди которых засела главная виновница развернувшихся смертоубийств и кровопролитий. И засела она над ещё более клятым Источником Дикой Силы, который никто пока не знает, как обезвредить или нейтрализовать. Вот ещё один геморрой на мю.... ээээ. .... голову!
Я делал вид, что обхожу дозоры, рассеянно отвечая на приветствия патрулей, а голова была занята только одним — как добраться до этих скал! Как, чёрт возьми, одолеть разделяющее нас расстояние!
И вот, когда голова уже категорически отказывалась выполнять свои прямые обязанности, а ноги подкашивались на каждом шагу, я почувствовал, как от Перстня резким толчком пошла упругая тепловая волна, а в следующий миг я отчетливо услышал голос: "Иди к ней".
В первый миг я встал как вкопанный, дико озираясь, в надежде найти источник голоса извне. Но после третьего повтора я понял, что это происходит только в моей голове, и происходит всё это не зря. Пережитое мною в чужом мире не давало поводов усомниться в правдивости происходящего сверхъестественного, и если бы в родном Владивостоке я бы записался на приём к психиатру, то в неродном Роменагорне я решил прислушаться к голосу в своей голове.
Улучив момент, когда у намеченного мною места пересечения границы дозоры сошлись и разошлись, я с разбегу сиганул в траншею. Отлежавшись на земляном дне некоторое время и дождавшись, когда дозоры вновь разойдутся, я энергично полез по крутому склону вверх, усиленно помогая себе кинжалом. Через неимоверно долгие минуты я, тяжело дыша, вывалился из траншеи уже на той стороне.
Впереди в десяти шагах тревожно колыхалось смертельно-опасное травяное море.
Я встал, отряхнулся и, сделав глубокий вдох, уверенно пошагал вперёд — к темнеющим чернильным пятном на тёмном фоне проклятущим скалам.
Глава 16.
Боялся ли я, занося ногу над хищной травой и делая первый шаг? Часть меня боялась до усрачки, она визжала и заходилась в истерике, сердце, оторвавшись от кровеносных сосудов, ухнуло вниз и застряло в подвздошной впадине. Другая часть была полна решимости и железобетонной уверенности, что ничего страшного со мной на этом пути не произойдёт и эта часть решительно взяла власть над телом, отметая всякое малодушие. Была и третья часть, которая философски взирала на всё это свысока, чтобы при любом исходе заявить своё веское: "Ну вот, а по-другому быть и не могло".
Я опустил ногу на травянистую поверхность и со смешанным чувством наблюдал, как зашевелились серо-голубые стебли, обвивая мою голень, как запузырилась поверхность вокруг моей ступни... И как пузыри почернели, обугливаясь и лопаясь с сухим треском, а стебли рассыпались белой трухой и развеялись по ветру крупными ошметками пепла.
Я шёл вперёд, а вокруг моих ног расползалась чёрной дорожкой обугленная трава. Два удара сердца — шаг, два удара сердца — шаг.
Да и сердец, как мне показалось, у меня целых два, как минимум: одно билось спокойно и ровно, задавая такт шагам, другое — болезненно и истерично трепыхалось где-то внизу.
Через тысячу ударов хладнокровного сердца и пятьсот уверенно-спокойных шагов я стоял возле чёрного зева прохода в нагроможденьях скал. Разглядывая следы пожара со следами оплыва и многочисленные огромные выщерблины на скалах, я мрачно усмехнулся, довольный тем, как отработали наши катапультные расчеты — вдарили мы нехило!
С тихим шелестом я обнажил меч и, выдохнув, вошёл внутрь, окунувшись с головой в чернильную тьму пещер. И тут же еле сдержал удивлённый возглас — буквально сразу же за импровизированным порогом куда-то вперёд и вглубь вёл широкий тоннель со сводчатым потолком и искусной резьбой по стенам. Откуда-то сверху лился приятный чуть приглушённый свет медовых оттенков. Тоннель был великолепен и выполнен со всем тщанием и аккуратностью, но имперские зажигательные снаряды внесли свои коррективы в местный дизайн в виде груды обломков и полотен сажи.
Не задерживаясь в "предбаннике", я двинулся дальше, держа меч наготове и пытаясь затолкнуть кляп поглубже в глотку истеричке, что начала подавать голос внутри меня.
Осторожно ступая по хрустящим под окованными подошвами каменным осколкам, я вдруг услышал где-то впереди тихие всхлипывания и неразборчивые причитания и почувствовал, как волосы на голове приподнимают шлем, а шерсть на загривке зашевелилась. Двадцать шагов обливаясь потом и плавный поворот направо — вот и весь тоннель.
За поворотом раскинулся просторный зал с колоннадами вдоль стен и тут я уже не смог сдержать возгласа изумления, вырвавшимся простым и ёмким: "Ёёёёёёёёёё....."
Всё было покрыто тонкой резьбой, изображавшей переплетения листьев и ветвей, среди которых проглядывали изящные фигуры воинов, лёгких дев и грациозных зверей и всё это было окутано лёгкой медовой дымкой изливавшегося откуда-то сверху света. А в шагах трёстах, как раз по центру зала над постаментом с грубо вырубленной в камне чашей, в изломанной позе скорби и отчаяния застыла эльфийская чародейка Андотимэль (кроме неё некому, если уж рассуждать логически).
Голова её была опущена на сложенные на окаемке чаши руки, так что лицо скрывал водопад густых тёмных волос. Одета она была в изорванное длинное платье цвета морского жемчуга, подчеркивавшее стройность и гибкость её фигуры. Тело чародейки тихонько сотрясалось от горького плача, сквозь который иногда пробивались невнятные слова на незнакомом певучем языке, наполненные горечью и отчаянием.
Праздник скорби был жестоко нарушен моими тяжёлыми шагами, отдававшимися дребезжащей сталью под каменными сводами зала. Андотимэль испуганно вскинула голову, и я невольно замедлил ход под взглядом больших миндалевидных глаз, в которых застыл мокрый страх. Я продолжал надвигаться, облаченный в сталь, бухая подкованными сапожищами, с потемневшим от крови и грязи плащом на плечах, сжимая в руке острый меч. Она затравленно подалась назад, но наткнулась на высокую стенку чаши и сползла спиной по камню вниз на невысокий тёмный постамент...
Я подошел на расстояние чуть больше вытянутой руки. Я стоял, она полулежала, упёршись затылком в каменную стенку — и наши глаза были на одном уровне.
Глядя на неё я уже не испытывал и тени страха, передо мной находилась испуганная и прекрасная эльфийка в изорванном платье с разметавшимися волосами. Слёзы в её глазах застыли прозрачной слюдой, и казалось, что они никогда не прольются, не побегут вниз солёнными мокрыми дорожками по скулам и щекам. Её кожа была невероятно гладкая и нежная, гладкая даже на взгляд. Она выглядела молодой, даже юной, особенно с прикушенной в отчаянии пухлой нижней губой. Но что такое возраст для эльфов? Судя по прочитанным мною книгам — ничто, или почти ничто.
— Ты пришёл. — Тихо произнесла она нежным испуганным голосом.
— Как видишь... — Вдруг почему-то с трудом ответил я.
— Наконец-то ты пришёл. — Уже почти прошептала она, и в этом шёпоте кроме страха уже слышалась и робкая радость.
Я на секунду закрыл глаза и мотнул головой, пытаясь стряхнуть это сладкое наважденье. Что-то мне не очень нравилось начало диалога двух непримиримых врагов... Однако в следующий миг я вновь погрузился в какой-то мягкий плен, увидев как всё-таки скатились крупные алмазы слёз по её скулам, щекам и ниже по длинной нежной шее.
— Я так ждала. — Одновременно горько и счастливо всхлипнула она и вдруг поддалась вперёд, быстро слезая с постамента и становясь передо мной на колени. — Господин мой...
Вот тут меня как обухом по макушке, аж в глазах потемнело, а по телу стал разливаться жар, но уже немного другого характера.
Она порывисто встала и сделала такой робкий и неуверенный шажок ко мне, протягивая навстречу руки. Теперь уже я шарахнулся назад, выставляя перед собой меч, такой поворот событий всё больше выбивал из колеи и в голове только лихорадочное мельтешение обрывков бессвязных мыслей.
— Зачем, господин? — Горько прошептала она, сделав ещё один шажок вперёд, и остановилась, почти касаясь кончика отточенного клинка.
Несколько долгих секунд длилось это растерянное молчание, затем она медленно, но уверенно потянула с себя вниз остатки своего платья — всё также неотрывно глядя мне в глаза.
Голова закружилась, и меч в дрожащей руке пошёл вниз...
Она была стройна и грациозна, густые волосы волнами спадали на плечи и на высокую грудь, не скрывая её, а только ещё больше подчеркивая нежные окружности — такие упругие и такого подходящего размера. Светло-коричневые кончики сосков гордо смотрели вверх, твердея на глазах. Я нервно сглотнул, пытаясь не пялиться на всё это, а смотреть в глаза: большие, влажные, полные тихой радости, нежности и надежды... Ч-чёрт!
— Это всё твоё. — Грудным голосом тихо произнесла она, проводя рукой от основания шеи по грудям и дальше вниз. — Возьми же, господин и не отдавай никому...
Она сделала ещё один мягкий шаг навстречу. И тут....
— Мадам. — Резко сказал я. — А срёте вы тоже фиалками?
От такой унизительной и нахальной грубости она вмиг опешила, в удивлении распахнув до предела и без того большие глазища. А в следующий миг я резко шагнул вперёд и врезал перекрестьем меча по этому юному очаровательному лицу. Всхрапнув кровью сквозь сломанный нос, Андотимэль рухнула спиной вперёд обратно на постамент, а когда дёрнулась вскочить, я вонзил свой меч аккурат ей под ключицу. Обливаясь кровью, чародейка рухнула уже в последний раз — замертво. Её белое тело ещё какое-то время потряслось в агонии, а затем замерло, расслабляя все группы мышц. М-даааа, совсем не фиалки.
И тут в память ворвались крики заживо разрываемых людей и вид кровоточащего мяса на живых древесных отростках, умирающие от наших стрел плачущие хуторские бабы и ревущие от боли и страха дети, корчащиеся от сильного яда воины, которых лишь слегка задели вероломные эльфийские стрелы, сминаемые в красный мокрый комок стальными лапищами големов имперские солдаты, вскрывающие себе кинжалами горло подвывающие от страха люди, вырвавший себе глаз бедолага Эрвин, что принял на себя всю тяжесть ударной волны ужаса и не совладавший с ней, но давший остальным нам немного времени прийти в себя....
За спиной что-то жутко прогрохотало, я, совсем не по-баронски, взвизгнув, подпрыгнул на месте, разворачиваясь на сто восемьдесят градусов и махнув мечом. В трёх шагах от меня валялись обломки каменной статуи эльфийского воина. Я затравленно огляделся и заметил прореху в стене рядом с аркой входа. Получается, что барельеф ожил, вылез из камня и беззвучно двигался ко мне, пока проклятая колдунья заговаривала мне зубы (и остальные части тела). И тут меня затрясло и заколотило крупной дрожью так, что зубы выбивали рваную дробь, а ноги, отказываясь повиноваться, подкосились, роняя облаченное в доспехи тело на захламлённый камень пола. В последний миг я успел опереться рукой о постамент, чтобы не звездануться со всей дури затылком о выступающий угол.
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
