Милитэль испытывала неописуемое удовольствие от того, что ситуация повторялась: вновь двери, сорванные с петель, вновь в них стоит Легион.
— Ну, давай, потребуй выдать тебе эту бродячую собаку.
Пропитанное ядом восклицание убедило Фригг в верности сделанных ранее выводов.
Что же до кабинета, простиравшегося перед женой властителя Асгарда, кабинет тот действительно был знаком ей лишь смутно, но не потому что Фригг что-то забыла, а потому, что Милитэль не так хорошо помнила свой кабинет, как той думалось.
— Я просила притащить мне того непутёвого грума, чтобы он всё-таки наконец перестал глупостями заниматься. не стала Фригг тратиться на указание несоответствий, предпочтя сделать вид, что вообще не поняла о чём говорит Милитэль. Гулльвейг, если бы я хотела послушать неуместные шутки, я бы заказала себе шута, а не пришла к тебе, умертвив всех, кому не хватило благоразумия убраться с моего пути.
— Ты же теперь богиня, по крайне мере теперь. к чести Милитэль стоит отметить, что отсутствие реакции со стороны Фригг на слова о бродячей собаке, если и огорчило её, то это осталось незамеченным.
— Кем я была, кем являюсь и кем стану меня никогда не волновало. Ты же, Гулльвейг, шлюха, и, даже став богиней, шлюхой ты и останешься, как твоя Лилит, что готова на всё ради того, чтобы и её голос звучал в Зове.
Эту оплеуху Милитэль также приняла с улыбкой: не важно, что говорит Легион, не важно, что делает да и никогда в общем-то и не было важно, ведь в запасе у Милитэль имелись десятки вспомогательных планов и сотни лет для их реализации Богоубийца придёт в Город и сделает то, что должен. Сделает, иначе Легион остаток вечности, отпущенной ему, проведёт во власти Тёмных Богов.
Межреальность. Город. Ванахейм. 3002 год после Падения Небес.
Наблюдая за тем, как Фригг врывает в кабинет, Червь, этим утром завладевший телом одного из Рабов Гулльвейг, с трудом сдержался, чтобы не захлопать в ладоши от восторга.
Фригг была прекрасна.
Шрамы от ожогов, морщины?.. сама мысль, что подобное несовершенство может осквернить тело богини, кажется кощунством.
Золотой водопад волос струится по морской волне платья, схваченного широким поясом. И ключи от многих дверей, неведомых не только смертным, но асам, на поясе том висят.
Фригг ворвалась в кабинет, как врывается морская вода в пролом корабельного борта, заполняя собой всё пространство, не оставляя никакого выбора перед Гулльвейг, и словесная перепалка, почти сразу достигнув наивысшей своей точки, когда в ход пошли откровенные оскорбления, без предупреждения обратилась в бой.
Как матрос, выброшенный в штормовое море, борется с волнами, так же отчаянно Гулльвейг не желала признавать своего поражения.
Но итог был предсказуем: силы иссякли, и голубая гладь сомкнулась над головой несчастной.
Наблюдая же за тем, как Фригг стоит над поверженной Гулльвейг, Червь всё же не смог сдержаться и зааплодировал:
— Божественна. Тысячелетия избегания встреч стоили того. выгорает плоть тела Раба, в котором находится Червь, высвобождая заклинание, приготовленное обитателями Канализации как раз этой встречи. И, поверь, мне даже немного грустно от того, что сегодня я сам лишил себя возможности впервые тебя встретить.
Заклинание дымным коконом окутывает Фригг, утаскивая ту к корням Города, в глубины Канализации, Червь же, перейдя в тело другого Раба, продолжает:
— Грусть и восторг они владеют мной, заставляя отбросить заготовленные речи. Слова ложь, мара, им не передать ни моего восхищение тем, что ты, Фригг, сотворила, ни моих надежд на то, что ещё будет сотворено Тёмным Повелителем.
Во взгляде Гулльвейг мелькнуло что-то странное, смесь торжества, которую не испытывают играя роль в чужой пьесе. Заметь это Многолики — он задумался бы, но Червь этого и не заметил:
— Я, Червь, уподобился мальчишке, что только что слопал вкуснейший пирожок и как бы он не хотел отведать ещё один, ему придётся ждать, пока мамашка его сжарит на сковороде ещё один. И как не плачь, не канючь, придётся ждать. Ждать. Впервые за больше чем три тысячи лет моей жизни, я не хочу ждать. Я хочу увидеть прямо сейчас, чем же всё закончится. Я хочу, и я не могу.
Гулльвейг ценой огромных усилий удаётся приподняться и перевернуться на спину.
Боль и отчаяние туманят её разум, не позволяя услышать монолог Червя и понять, почему она всё ещё здесь, в своём кабинете, а не возвращается к жизни в храме.
— А ещё я боюсь. Не поверишь боюсь. Что если финал этой истории окажется не таким, как я себе его представлял? Что если в конце меня ждёт какая-то протухшая банальность или невозможный в своей глупости поворот?.. нет, нет, их я переживу, хоть и буду огорчён их я переживу, но что если там, в конце, меня ждёт величайшее удовольствие? Восторг, который я никогда не смогу вновь испытать? Смогу ли я жить после такого? Да и будет ли смысл в такой жизни?
Не к Фригг, обращался Многоликий бог, к себе обращался он.
— И всё же всё же я сделаю всё от меня зависящее, чтобы финал истории вышел лучшим из возможных Трагедия. Великая. Величайшая. Та, что не просто затмит Падение Небес заставит позабыть о нём и миллионы, миллиарды мелких трагедий, которые потом можно будет смаковать на протяжении столетий, ожидая начала новой истории.
Межреальность. Город. Ванахейм. 3002 год после Падения Небес.
Гулльвейг пришла в себя достаточно, чтобы услышать и осознать последние слова Многоликого, но, к счастью, тот уже покинул разгромленный кабинет и не заметил или не захотел замечать этого.
В прошлый Червь за подобную же несущественную мелочь забил её насмерть. А потом ещё раз, уже после возрождения, на выходе из храма. И ещё раз, прямо на алтаре.
В позапрошлый Гулльвейг была изнасилована несчётное количество раз причиной оказалась попытка избавиться от младшего следователя отдела по борьбе с экономическими преступлениями Доби Ильменсен.
До того отравлена, сожжена, задушена, несколько раз сама накладывала на себя руки, под одобрительные комментарии Червя, опять задушена, утоплена то был период в жизни Гулльвейг, когда Многоликий чуть ли не каждую декаду заглядывал к ней.
Унижение Гулльвейг и не знала, что оно может принимать столь безжалостные формы, а ведь когда-то она сама, будучи Королевой-Матерью, без стеснения унижала многих не только в воспитательных целях, но и просто ради удовольствия, что и позволило ей заметить за действиями Многоликого скрывался не только и не столько гнев или желание насладиться чужой болью. Бог, меняющий тела чаще, чем меняет настроение избалованная принцесса, готовил её к роли в грядущем представлении.
Кто-то ведь должен оказаться в столь отчаянном положении, что примет помощь от кого угодно.
Кто-то растоптанный и униженный до той крайней степени, что собственная гибель покажется ему ничтожной платой за месть.
Что ж пока это всё устраивало Гулльвейг
Межреальность. Окрестности монастыря Грегориат. Деревня Нижние Лобухи. 2354 год после Падения Небес.
— Благодать, коей не было многие лета. говорил давеча Гнату отец-настоятель Агазон. Из самого Грегориата монастыря люди учёные приезжают, истолковать Писание просят, советов просят. Люд простой лечат. Зимой этой отвары их много кого спасли. Животину всякую опять же лечит а ты заладил тут: срам да срам. Темнота вот прочтёшь десять раз Славься Истина, отобьёшь сотню поклонов, да не поясных, а земных, в голове и просветлеет.
Сказанное отцом-настоятелем Агазоном Гнат помнил, только от этого было не легче наблюдать за тем, как Мочальниковская свояченица оправляет пропитанную потом ткань, что так льнёт к её груди.
Гнат Коотенко в очередной раз обругал себя, дав зарок после воскресной службы покаяться за греховные помыслы перед отцом-настоятелем Агазоном и в этот раз честно отчитать десять Славься Истина, отбив полную сотню поклонов, земных.
Только, что проку от слов отца-настоятеля и зарока того, когда шея парня упрямо отказывается отворачивать голову в сторону, дабы не видели глаза срама того?
Слыхом Гнат слыхивал, мол, бобыля Тихона Мочальника на старости лет Истинный благодатью одарил, но то слыхом слыхивать, а то каждодневно видеть.
А попробуй не видеть, когда дворы-то рядом, плетнём невысоким отделённые.
Соседи.
Хороша собой жена у Тихона Мочальника, Люта.
С неё прямо писаны суккуберы, коими стращал его детстве отец-настоятель Акакайос.
И будто бы мало жены Тихону Мочальнику, так ещё и сестра её, Ана, с ними в хате живёт. За животиной да огородом присматривает. Зятя, кормит, лелеет, пока жена законная делами занята, а нужда когда имеется и сестре подмочь может.
Куда там жене его, Гнатовой, законной, Маришке, тощей рыбине, что только исподлобья зыркать-то и умеет. Хлеб чёрствый печёт, скотины боится. Спит на лавке, приобнять и то не даёт не говоря уже о строит из себя невесть что. Будто это ему одному, Гнату, надо?
Вот спросит в положенный срок отец-настоятель Агазон:
— А пошто ты, Гнатушка, не приносишь детёночка своего на воспитание в храм? Может, ошибся в тебе отец-настоятель Акакайос, что позволил сочетаться узами брака с Марией из монастыря Трофимова? Может зря отдали тебе хозяйство почившего Миро Гнузко, позволив исполнить веление не Истинного, но пророка Его Мудрецом наречённого, множиться во славу Его?
И не ответишь ведь ничего а с бабы спрос какой?
Да никакого она ж баба.
Пойти что ли к отцу-настоятелю Агазону, попросить о милости, избавить его, Гната, от жены?
Ну и что с того, что доживать бобылём тогда придётся?..
Вон Тихону как благодати привалило-то на старости лет.
Если бы Гнат нашёл в себе силы отвести взгляд от Мочальниковской свояченицы, занятой прополкой грядок с чесноком и луком, он скорее всего заметил свою законную жену, что упрямо тащила коромысло с вёдрами, заполненными водой от силы до половины.
— Женщина есть великий источник греха, а наша первостепенная задача иссушение источника того. гласила доктрина монастыря Трофимова, отец-настоятель Аристодемос которого придерживался фундаменталистского течения отринувших реформы Мудреца.
Мария являла собой обычный продукт работы монастыря: нарушения в работе внутренних система организма приобретшие хронический характер, подрезанные сухожилия, переломы, которые специально сращивали с небольшим смещением, и поверх всего плитой могильной лежали пятнадцать лет ежеминутного вбивания в голову мысли о порочности и испорченности всего женского племени, и её, Марии, в частности.
И всё равно всё равно девушке было обидно видеть, что законный муж её, Гнатушка, заглядывается на другую по Люте и сестре её Ане сразу-то видно, что кормили их вдосталь: на монастырской баланде столько мяса не наешь да и кожа гладкая, что яичко, и светится будто бы изнутри, не ходят, а над землёй плывут.
И сами складные да ладные, и живут складно и ладно.
Анна вон не сорняк ровно дёргает: сам Мудрец грешников из плена грехов смертных на свет достаёт. А тут коромысло это с вёдрами этими да корова эта проклятущая с хвостом.
Страшилище роганое, ведь и лягнуться может. Не соберёт потом она, Мария, костей, а ведь только подумалось, что жизнь налаживается, только хлеба вдосталь есть стала.
Тихон Мочальник по обыкновению своему занятый плетением корзин наблюдал за супругами, въехавшими в дом, отправившегося к Истинному, Миро.
Что к Истинному в том не было никаких сомнений.
Миро до последнего плевался при виде Люты и Аны. И никакие грамоты и заверения отцей-настоятелей его переубедить не смогли, так и помер от лёгочной горячки, но отвара из трав целебных, что выходил многих этой зимой, пить не стал.
Так-то здоровье опять позволяло Тихону работать в поле, со всеми, а не корзины эти плести, но жена просила его этого не делать.
Со своей Лютой Тихон предпочитал не спорить, знал: что бы та не предлагала и не делала всё будет для его, Тихонова, блага.
А ещё Тихон знал, что надо делать добро, если ты его можешь делать.
С добра всё и началось больше десяти лет назад, когда предложил он двум сёстрам в потрёпанных дорожных одеждах сесть к нему на телегу да не поскупился, угостил путниц всем, что было, а были у него каравай, знатный кусок сыра и кувшин с квасом.
Лютиэль, шедшая со своей дочерью, Анатиэль, громить Грегориат, отчего-то, услышав от незнакомого старика, предложение подвести сестричек, решила, что монастырь может и подождать лет двадцать-тридцать.
— Грехи мои тяжкие — вздохнул Тихон и, отложив работу, направился к плетню.
Его молодецкий окрик Соседушка и заговорческий вид успокоили Гната, который уж подумал, что заметил старик, как парень заглядывался на его свояченицу.
— Ты, соседушка, вечером, как стемнеет, приходи по мне, выпьем сливовицы, той, что отец-настоятель Агазон, пить не велит. Да и жену свою, Маришку, взять не забудь может, поможет ей чем моя Люточка.
— Ей?
— Люточка ей. разъяснил он огорошенному предложением Гнату. А я тебе, раз сам до сих пор не пришёл помощи просить.
Межреальность. У Рассветных ворот Золотого Города. 2409 год после Падения Небес.
Поток зеленокожих, покидавших Золотой Город иссяк столь стремительно, что Медная Глотка Торнбоу надулся от чувства гордости за своих подчинённых так, что казалось вот-вот лопнет.
Построившись в каре, орки и их ближайшие сородичи ожидали, когда Великий Шаман окончит отдавать указания Пройдохе, которому во главе небольшого отряда предстояло сопровождать повозки с добычей.
Готовые отражать атаку от всего Мира, зеленокожие, что этим вечером в большинстве своём были мертвецки пьяны или отсыпались после очередной попойки, вновь обернулись Мародёрами.
Стоит навытяжку Скалящийся Золго, некогда, за бегство с поля боя, отмеченный клеймом труса, и снявший с лица своего клеймо вместе с кожей, после того, как сумел свернуть шею некроту Туско Белинни, посчитавшему, что Трусливый Золго уже готов подохнуть, потому неплохо было бы его вздёрнуть рядом с Серым Листом.
Улыбается Палица Дори, даже во время всеобщего празднества по поводу взятия города, находивший причину проломить своей любимой палицей чей-то череп.
Семипалый Тотто подбрасывает в воздух и ловит свою счастливую монету. Раз за разом у него выпадает одно и тоже. Неизбежность. соглашается он с монетой.
Спокоен Богач ДиДи, доспех которого украшен преступным для орка количеством драгоценных камней.
Бормочет себе под нос что-то невнятное, но явно злобное и в отношении стоящего рядом Вонючки Рью, Сухой Лист, меньше двух лет назад выкопанный Великим Шаманом из-под тела повешенного Серого Листа. Лучший лазутчик и шпион, которого я когда-либо видел, — даже Пройдоха признал его талант, — иного я сказать и не могу, зеркал-то у нас нет.
Имена и прозвища.
И за каждым — истории великих побед и не менее великих поражений.
Мародёры во всей своей славе.
Стоят и ждут они, а поодаль топчутся люди и не-люди, выгадывают, стоит ли попробовать захватить повозки с добычей, на защиту которых отрядили не больше полусотни бойцов во главе с гоблином.
