Князь Барбашин 4

 В ответ Саид-Ахмед отправил отряды перебежавших к нему казахов разорить кочевья Шейх-Мамая, что те и сделали с привычной для кочевых народов жестокостью. Нет, сильно они кровь не лили, но оставленные в живых без кибиток и пищи посреди зимней степи дети и старики вряд ли смогли дотянуть до тёплых дней. Разумеется, Шейх-Мамай в подобной ситуации вовсе не остался безучастным наблюдателем.

 Так что по весне 1530 года пришло время говорить армиям.

 Степь уже зеленела свежими весенними побегами. Солнце то грело ослепительными лучами, то пряталось за облака, но встречные реки чаще всего были ещё покрыты непрочным рыхлым льдом, а речная вода просто разливалась поверх него, заставляя копыта лошадей скользить по нему, словно по катку. Руководствуясь едва заметными тропами, обе армии стремительно двигались навстречу друг другу, горя желанием отомстить.

 Бой вспыхнул на рассвете, когда первые косые лучи солнца осветили землю, а люди и кони стали отбрасывать длинные тени. Пыль заклубилась над рванувшими с мест отрядами, и, по мере того как противоборствующие всадники сближались, их дикие вопли сливались в единый сплошной рёв. Наконец обе армии сцепились, и облако пыли окутало место боя.

 К обеду стало казаться, что войско Шейх-Мамая берёт верх, но удар подошедшего полка казахов переломил ситуацию и к вечеру ногайцы восточного крыла бежали, преследуемые ногайцами центра и союзными им казахами. Вот только война в степи после этого отнюдь не окончилась...

* * *

*

 А пока в мире шли такие интересные события, князь Андрей наслаждался отдыхом в городке, названом в его честь. Он не видел его рождения, но зато теперь наблюдал, как Барбашинск изрядно вырос, далеко выпорхнув за территорию первого острога. Так что местные власти уже планировали ладить новые стены. Причём с расчётом не на местных дикарей, а на европейских. Потому как в последние годы то франки, то англичане стали всё чаще заплывать в воды залива святого Лаврентия, который русские официально объявили своим.

 Глядя на расчерченный местными розмыслами план, Андрей внёс предложение строить стены не из дерева, а из земли, чем изрядно удивил всех. Ну да, глинобитное строительство не было распространено на Руси, хотя кое-что и строилось. Особенно во владениях самого князя. Как говорится, дёшево и сердито. Причём вспомнил он о подобном способе случайно и как всегда, поверхностно, так что просто нашёл исполнителя, который и занялся отработкой технологии. В результате Княжгородок первым на Руси обзавёлся глинобитным домом, который с честью выдержал испытание временем и погодой. А теперь эта технология вовсю использовалась при строительстве крепостей на Волге, особенно там, где с деревом и камнями был большой напряг.

 Для заморских воеводств подобное строительство тоже было своеобразным выходом, так как стены и башни набирали крепость со временем, и как раз к началу европейской экспансии превратились бы в камень, который и артиллерией не всякой пробьёшь. А строить всё же проще, чем из настоящего камня. Так что градоначальники над княжеским предложением задумались. Ну а сам князь, довольный как отведавший сметаны кот, продолжил инспектировать колонию.

 И, надо сказать, многое ему тут нравилось. Как и доказывало, что командно-административные методы всё же не всегда плохо. Вот взять хотя бы рубку леса. Ну, кто на Руси думал о сохранности посадок? Лес и лес, сам вырастет. А то, что бесконтрольная рубка приводит к обмелению рек и ручьев и прочим нехорошим последствиям, и не задумывались. Но для заморских колоний был издан специальный указ, а с теми, кто планировался на начальственные должности, ещё и проводили своеобразные семинары, на которых объяснялось, почему эти указы необходимо исполнять. Так что к вырубке лесов в Винланде подходили не абы как, а с учётом местных особенностей, что, впрочем, вовсе не мешало вырубать довольно большие объёмы под различные нужды. Причём большая часть древесины уходила даже не под поля или на дрова для обогрева, а углежогам, дававшим колонии дёготь, скипидар и канифоль, ну и, конечно же, уголь. Который был нужен для местной домны, в которой переплавляли чугунные чушки, привозимые из Руси в виде судового балласта. А уже из полученного железа городские кузнецы и делали столь необходимые для колоний металлические изделия. Барбашинск вообще постепенно превращался из сугубо административного центра в центр ремесла и торговли. Причём здешние ремесленники брали за образец не только европейские или русские поделки. Так барбашинские сапожники довольно быстро освоили производство мокасин, подсмотренных у аборигенов. А что, обувь получилась вполне удобной и не сильно трудоёмкой. Даже проще, чем привычные поршни.

 А вот сельское хозяйство вдоль реки Святого Лаврентия оказалось далеко не первостатейной надобностью. Местные земли были больше удобны для скотоводства, хотя кукуруза и бобовые здесь родили хорошо. Да и привезённые с собой колонистами лук, капуста, огурец и прочие садовые растения тоже неплохо прижились на местных почвах. По крайней мере, рынок Барбашинска от отсутствия овощей явно не страдал.

 А вот чего не хватало колониям, так это наличности. Какие только монеты не ходили тут по рукам, что создавало для торга и сбора податей определённые трудности. Да и вообще бартерные сделки были на местном рынке основой обмена. Бартером же платили и индейцам. Те несли в города шкурки пушного зверя, а взамен получали ножи или топоры, цветные ленты, гребни или бусы.

 Но для полноценной экономики одного бартера было явно мало. Так что вопрос наполнения местного рынка монетой стоял довольно остро. Андрей даже подумал об эксперименте с бумажными банкнотами, но быстро опомнился. Всё-таки подобные решения с бухты-барахты не принимаются.

 Зато находясь в Новом Свете, князь смог потешить своё самолюбие, напрямую вписав своё имя в расширение русского присутствия на континенте. Ведь последней границей на момент его прибытия был основанный несколько лет назад городок Троеречье. И вот теперь пришёл черёд двигаться дальше. Тем более что Хочелага тоже не избежала нападок неведомых болезней, уменьшившись почти наполовину, так что сильно сопротивляться строительству русской крепостицы было уже некому.

 В середине октября организованная князем экспедиция прибыла в это индейское поселение. Пока строители разбивали место под постройку, Андрей с посольскими поднялись на гору, которую уже покойный в этой версии мира Картье назвал бы Мон-Руаяль — "Королевская гора", чтобы насладиться открывавшимся с неё видом на плодородную долину и голубые холмы, что виднелись на юге...

 Спустившись вниз, князь картинно нанёс первый удар по деревянной свае, и объявил о закладке нового града, имя которого просто переиначил с французской версии: Царегорск! Царская гора!

 Правда после закладки первого дома здесь пришлось слегка задержаться: нужно было помочь первым поселенцам срубить избы для зимовки и насыпать вал. Люди работали споро, ведь по большей части для себя старались. Население нового городка было настоящей сборной солянкой. Сюда прибыли и переселенцы с Руси, и часть прибывших с князем полоняников, уже прибравших к рукам индианок, поступивших в Барбашинск с последним полоном, и несколько молодых семей, что образовались уже тут, в Винланде. А также священник, рукоположенный епископом Винландским. Да-да, пока Андрей катался по Европам, митрополит Варлаам организовал в своей епархии новое епископство, на которое пока поставил всё того же Феодорита Кольского, как человека, который вот уже несколько лет трудился на ниве крещения американских язычников. Однако Феодорит был уже далеко не молод, и кто придёт ему на смену, было под большим вопросом...

 Зима в Винланде (не только на острове, но и в уезде), в отличие от Европы, выдалась морозной и снежной. И прошла для Андрея в трудах и заботах. Князь постарался вникнуть во все тонкости колониальной жизни, давал советы или записывал трудновыполнимые пожелания и вопросы, чтобы позже обдумать их или порешать с правлением Компании.

 Встретился он и со старым знакомым, с Трофимом Князевым. А как же, чай на паях делом владеют. Официальный холоп смотрел на князя с насторожённостью, которая исчезла далеко не сразу. Договор договором, а против князя Барбашина в этих местах ведь никто не пойдёт. А ну как князь опять захочет всё себе отобрать? Но Андрею дело было важнее каких-то обид, тем более, что украденные деньги Трофим вернул с лихвой. Торговля, начатая им с самоедами, только росла и приносила дохода с каждым годом всё больше и больше. Так что рушить договорённости с бывшим управителем ему было не с руки. Тем более, что деловая хватка у того и впрямь была железная. Не смотря на короткий срок с момента прибытия, он и тут уже смог неплохо развернуться. Правда, хитрил, шельмец, своим знакомством с князем бравировал. А Андрей, навестив дом дельца, сам на его легенду и сыграл, получается. Но надо признать, размахнулся Трофим знатно. Не хуже французских трапперов, которые в этом варианте истории в Канаде уже вряд ли появятся. И сам с сыном ходил на промысел, и напрямую к племенам добирался, предлагая взамен мехов топоры, ножи, котлы, бусы, иглы и другие нужные в быту вещи. Не чурался он и спаивать местных индейцев, как поступал в своё время и с сибирскими людишками. Аборигены, как и самоеды, пристращались к огненной воде быстро, что позволяло промышленнику забирать у таких ценные меха за бесценок. Андрей, за прошедшие годы уже утративший большую часть налёта цивилизованности из травоядного будущего, всё же поморщился от подобного, но запрещать не стал: всё одно Трофим по-своему делать будет, а ему при царском дворе и вовсе не до индейцев станет, так зачем зря словами разбрасываться? А вот за то, что мужик не сидит на месте, похвалил. Трофим ведь одним из первых до поселений, что за Падающей водой, сиречь Ниагарским водопадом, стояли, дошёл. Правда, там ему не совсем рады были, но и прямого отворот-поворот не дали. Так что собирался Трофим и дальше туда ходить, втягивая тамошние племена в свою меховую торговлю.

 В общем, времени князь зря не терял, хотя многое охватить всё же не успел. Но едва река вскрылась ото льда, не стал задерживаться тут и на один день, велев готовить корабли к отплытию. Вместе с ним стали готовится к плаванию и зазимовавшие в Барбашинске торговые лодьи и расшивы. А также и кое какие трофеи...

 Умелая дипломатия и постоянный приток рабочих рук привели к тому, что винландские колонии постепенно стали выходить на самоокупаемость. И виновата в этом оказалась вовсе не пушнина, а треска. Жирная зимняя рыбка очень ценилась в Европе, даже дороже, чем летняя. Только вылов её был связан с суровым сезоном, так как шёл с января по март. Зато европейских конкурентов в это время года возле Винланда (Ньюфаундленда на европейских картах) практически не наблюдалось, отчего совместные русско-микмакские артели занимались ловом в полном одиночестве.

 Микмаки, как и в иной истории, показали себя вполне договороспособным племенем. Будучи по природе охотниками-собирателями, они были и весьма неплохими рыболовами, а русские ещё и помогли им освоить более продвинутые методы рыбалки, так что голод племени больше не грозил. Зато вторжение на Винланд получило не только моральную, но и экономическую подоплёку.

 В общем, всю зиму совместные артели ловили и перерабатывали рыбу, заполняя бочку за бочкой. Причём производство было практически безотходным, ведь треску для засолки разделывают, удаляя голову и внутренности, из которых после получали рыбий жир и удобрения для полей. А по весне заготовленные бочки грузили на корабли, что приходили из Барбашинска, и отправляли в Европу.

 И если Андрею поначалу казалось, что эта идея не взлетит, то после он понял, как сильно ошибался. Дело всё в том, что, несмотря на то, что Ньюфаундленд был уже хорошо знаком европейцам, большие флотилии они сюда пока что не отправляли, хотя спрос на рыбу, особенно в Южной Европе, рос постоянно. Но все двадцатые и даже тридцатые годы на тресковый промысел приходило чуть более сотни французских, португальских, английских и испанских кораблей, что не могло полностью удовлетворить европейские рынки. Солёная треска (знаменитая португальская "бакальяу") за какое-то десятилетие стала самой популярной рыбой на испанских и португальских столах. Да и во Франции пользовалась спросом. При этом и цена на неё была достаточно привлекательной. В той же Фландрии бочка солёной трески уходила за две марки. Так что жители Бургундских Нидерландов всегда были готовы довезти всем желающим недостающее количество.

 Русские в эту отлаженную систему вошли через Антверпен, куда поначалу стали свозить всю свою пойманную рыбу. Однако быстро вычленили, что продавать треску в Испании или той же Италии было куда выгоднее, даже не смотря на многочисленные запреты. Потому что, запрещая ввозить на свою территорию продукцию китобойного промысла, дабы не создавать конкуренцию басконским китобоям, ту же треску Испания была готова покупать в неограниченном количестве, на чём и обогащались антверпенские толстосумы. Быстро разобравшись, что тут к чему, русские и переориентировались возить свой улов на Пиренеи сами. Что, опять же, не сильно понравилось бургундам, которые на этом теряли деньги. Зато колонии стали стабильно зарабатывать.

 Но именно растущий тресковый промысел и стал причиной появления тех самых трофеев и первого прямого столкновения в этих широтах между русскими колонистами и португальскими моряками. Причём истоки этого столкновения лежали в далёком уже 1506 году, когда португальский король, чтобы наполнить свою вечно скудную казну, ввёл для своих подданных налоги на данный промысел. А чтобы дорогие подданные не обманывали своего государя, принялся посылать к Ньюфаундленду грозных проверяющих, чьи права были подкреплены силой боевых армад. Так, к примеру, в 1527 году англичане, пришедшие за рыбкой, наблюдали, как три португальских каракки степенно бороздили тресковые воды в поисках соплеменников, не уплативших королевского взноса. Ну и возможности пограбить того, кто не сможет дать сдачи или убежать.

 Вот только ожидаемого большого дохода с этого мероприятия король не получил, потому что португальские рыбаки постепенно уступали свои позиции не в силах выдержать растущую конкуренцию со стороны других держав. Да ещё и поселение, основанное частным судовладельцем Жоау Фагундешем, находясь во враждебном окружении и не получая прямой поддержки от Лиссабона, не смогло долго продержаться само по себе. Ведь привыкшие не считаться с аборигенами португальцы довольно быстро восстановили местные рода против себя, и в результате те, объединившись и собрав сильное воинство, решили раз и навсегда закрыть данный вопрос. Их набег на поселение оказался для португальцев абсолютно неожиданным, и потому только маленькой части счастливчиков удалось уйти на небольшой каравелле, что в тот момент стояла в бухте. Остальные же навсегда остались в холодной американской земле. А сам городок был предан огню и разграблению...