Князь Барбашин 4

И, надо сказать, многое ему тут нравилось. Как и доказывало, что командно-административные методы всё же не всегда плохо. Вот взять хотя бы рубку леса. Ну, кто на Руси думал о сохранности посадок? Лес и лес, сам вырастет. А то, что бесконтрольная рубка приводит к обмелению рек и ручьев и прочим нехорошим последствиям, и не задумывались. Но для заморских колоний был издан специальный указ, а с теми, кто планировался на начальственные должности, ещё и проводили своеобразные семинары, на которых объяснялось, почему эти указы необходимо исполнять. Так что к вырубке лесов в Винланде подходили не абы как, а с учётом местных особенностей, что, впрочем, вовсе не мешало вырубать довольно большие объёмы под различные нужды. Причём большая часть древесины уходила даже не под поля или на дрова для обогрева, а углежогам, дававшим колонии дёготь, скипидар и канифоль, ну и, конечно же, уголь. Который был нужен для местной домны, в которой переплавляли чугунные чушки, привозимые из Руси в виде судового балласта. А уже из полученного железа городские кузнецы и делали столь необходимые для колоний металлические изделия. Барбашинск вообще постепенно превращался из сугубо административного центра в центр ремесла и торговли. Причём здешние ремесленники брали за образец не только европейские или русские поделки. Так барбашинские сапожники довольно быстро освоили производство мокасин, подсмотренных у аборигенов. А что, обувь получилась вполне удобной и не сильно трудоёмкой. Даже проще, чем привычные поршни.

А вот сельское хозяйство вдоль реки Святого Лаврентия оказалось далеко не первостатейной надобностью. Местные земли были больше удобны для скотоводства, хотя кукуруза и бобовые здесь родили хорошо. Да и привезённые с собой колонистами лук, капуста, огурец и прочие садовые растения тоже неплохо прижились на местных почвах. По крайней мере, рынок Барбашинска от отсутствия овощей явно не страдал.

А вот чего не хватало колониям, так это наличности. Какие только монеты не ходили тут по рукам, что создавало для торга и сбора податей определённые трудности. Да и вообще бартерные сделки были на местном рынке основой обмена. Бартером же платили и индейцам. Те несли в города шкурки пушного зверя, а взамен получали ножи или топоры, цветные ленты, гребни или бусы.

Но для полноценной экономики одного бартера было явно мало. Так что вопрос наполнения местного рынка монетой стоял довольно остро. Андрей даже подумал об эксперименте с бумажными банкнотами, но быстро опомнился. Всё-таки подобные решения с бухты-барахты не принимаются.

Зато находясь в Новом Свете, князь смог потешить своё самолюбие, напрямую вписав своё имя в расширение русского присутствия на континенте. Ведь последней границей на момент его прибытия был основанный несколько лет назад городок Троеречье. И вот теперь пришёл черёд двигаться дальше. Тем более что Хочелага тоже не избежала нападок неведомых болезней, уменьшившись почти наполовину, так что сильно сопротивляться строительству русской крепостицы было уже некому.

В середине октября организованная князем экспедиция прибыла в это индейское поселение. Пока строители разбивали место под постройку, Андрей с посольскими поднялись на гору, которую уже покойный в этой версии мира Картье назвал бы Мон-Руаяль — "Королевская гора", чтобы насладиться открывавшимся с неё видом на плодородную долину и голубые холмы, что виднелись на юге...

Спустившись вниз, князь картинно нанёс первый удар по деревянной свае, и объявил о закладке нового града, имя которого просто переиначил с французской версии: Царегорск! Царская гора!

Правда после закладки первого дома здесь пришлось слегка задержаться: нужно было помочь первым поселенцам срубить избы для зимовки и насыпать вал. Люди работали споро, ведь по большей части для себя старались. Население нового городка было настоящей сборной солянкой. Сюда прибыли и переселенцы с Руси, и часть прибывших с князем полоняников, уже прибравших к рукам индианок, поступивших в Барбашинск с последним полоном, и несколько молодых семей, что образовались уже тут, в Винланде. А также священник, рукоположенный епископом Винландским. Да-да, пока Андрей катался по Европам, митрополит Варлаам организовал в своей епархии новое епископство, на которое пока поставил всё того же Феодорита Кольского, как человека, который вот уже несколько лет трудился на ниве крещения американских язычников. Однако Феодорит был уже далеко не молод, и кто придёт ему на смену, было под большим вопросом...

Зима в Винланде (не только на острове, но и в уезде), в отличие от Европы, выдалась морозной и снежной. И прошла для Андрея в трудах и заботах. Князь постарался вникнуть во все тонкости колониальной жизни, давал советы или записывал трудновыполнимые пожелания и вопросы, чтобы позже обдумать их или порешать с правлением Компании.

Встретился он и со старым знакомым, с Трофимом Князевым. А как же, чай на паях делом владеют. Официальный холоп смотрел на князя с насторожённостью, которая исчезла далеко не сразу. Договор договором, а против князя Барбашина в этих местах ведь никто не пойдёт. А ну как князь опять захочет всё себе отобрать? Но Андрею дело было важнее каких-то обид, тем более, что украденные деньги Трофим вернул с лихвой. Торговля, начатая им с самоедами, только росла и приносила дохода с каждым годом всё больше и больше. Так что рушить договорённости с бывшим управителем ему было не с руки. Тем более, что деловая хватка у того и впрямь была железная. Не смотря на короткий срок с момента прибытия, он и тут уже смог неплохо развернуться. Правда, хитрил, шельмец, своим знакомством с князем бравировал. А Андрей, навестив дом дельца, сам на его легенду и сыграл, получается. Но надо признать, размахнулся Трофим знатно. Не хуже французских трапперов, которые в этом варианте истории в Канаде уже вряд ли появятся. И сам с сыном ходил на промысел, и напрямую к племенам добирался, предлагая взамен мехов топоры, ножи, котлы, бусы, иглы и другие нужные в быту вещи. Не чурался он и спаивать местных индейцев, как поступал в своё время и с сибирскими людишками. Аборигены, как и самоеды, пристращались к огненной воде быстро, что позволяло промышленнику забирать у таких ценные меха за бесценок. Андрей, за прошедшие годы уже утративший большую часть налёта цивилизованности из травоядного будущего, всё же поморщился от подобного, но запрещать не стал: всё одно Трофим по-своему делать будет, а ему при царском дворе и вовсе не до индейцев станет, так зачем зря словами разбрасываться? А вот за то, что мужик не сидит на месте, похвалил. Трофим ведь одним из первых до поселений, что за Падающей водой, сиречь Ниагарским водопадом, стояли, дошёл. Правда, там ему не совсем рады были, но и прямого отворот-поворот не дали. Так что собирался Трофим и дальше туда ходить, втягивая тамошние племена в свою меховую торговлю.

В общем, времени князь зря не терял, хотя многое охватить всё же не успел. Но едва река вскрылась ото льда, не стал задерживаться тут и на один день, велев готовить корабли к отплытию. Вместе с ним стали готовится к плаванию и зазимовавшие в Барбашинске торговые лодьи и расшивы. А также и кое какие трофеи...

Умелая дипломатия и постоянный приток рабочих рук привели к тому, что винландские колонии постепенно стали выходить на самоокупаемость. И виновата в этом оказалась вовсе не пушнина, а треска. Жирная зимняя рыбка очень ценилась в Европе, даже дороже, чем летняя. Только вылов её был связан с суровым сезоном, так как шёл с января по март. Зато европейских конкурентов в это время года возле Винланда (Ньюфаундленда на европейских картах) практически не наблюдалось, отчего совместные русско-микмакские артели занимались ловом в полном одиночестве.

Микмаки, как и в иной истории, показали себя вполне договороспособным племенем. Будучи по природе охотниками-собирателями, они были и весьма неплохими рыболовами, а русские ещё и помогли им освоить более продвинутые методы рыбалки, так что голод племени больше не грозил. Зато вторжение на Винланд получило не только моральную, но и экономическую подоплёку.

В общем, всю зиму совместные артели ловили и перерабатывали рыбу, заполняя бочку за бочкой. Причём производство было практически безотходным, ведь треску для засолки разделывают, удаляя голову и внутренности, из которых после получали рыбий жир и удобрения для полей. А по весне заготовленные бочки грузили на корабли, что приходили из Барбашинска, и отправляли в Европу.

И если Андрею поначалу казалось, что эта идея не взлетит, то после он понял, как сильно ошибался. Дело всё в том, что, несмотря на то, что Ньюфаундленд был уже хорошо знаком европейцам, большие флотилии они сюда пока что не отправляли, хотя спрос на рыбу, особенно в Южной Европе, рос постоянно. Но все двадцатые и даже тридцатые годы на тресковый промысел приходило чуть более сотни французских, португальских, английских и испанских кораблей, что не могло полностью удовлетворить европейские рынки. Солёная треска (знаменитая португальская "бакальяу") за какое-то десятилетие стала самой популярной рыбой на испанских и португальских столах. Да и во Франции пользовалась спросом. При этом и цена на неё была достаточно привлекательной. В той же Фландрии бочка солёной трески уходила за две марки. Так что жители Бургундских Нидерландов всегда были готовы довезти всем желающим недостающее количество.

Русские в эту отлаженную систему вошли через Антверпен, куда поначалу стали свозить всю свою пойманную рыбу. Однако быстро вычленили, что продавать треску в Испании или той же Италии было куда выгоднее, даже не смотря на многочисленные запреты. Потому что, запрещая ввозить на свою территорию продукцию китобойного промысла, дабы не создавать конкуренцию басконским китобоям, ту же треску Испания была готова покупать в неограниченном количестве, на чём и обогащались антверпенские толстосумы. Быстро разобравшись, что тут к чему, русские и переориентировались возить свой улов на Пиренеи сами. Что, опять же, не сильно понравилось бургундам, которые на этом теряли деньги. Зато колонии стали стабильно зарабатывать.

Но именно растущий тресковый промысел и стал причиной появления тех самых трофеев и первого прямого столкновения в этих широтах между русскими колонистами и португальскими моряками. Причём истоки этого столкновения лежали в далёком уже 1506 году, когда португальский король, чтобы наполнить свою вечно скудную казну, ввёл для своих подданных налоги на данный промысел. А чтобы дорогие подданные не обманывали своего государя, принялся посылать к Ньюфаундленду грозных проверяющих, чьи права были подкреплены силой боевых армад. Так, к примеру, в 1527 году англичане, пришедшие за рыбкой, наблюдали, как три португальских каракки степенно бороздили тресковые воды в поисках соплеменников, не уплативших королевского взноса. Ну и возможности пограбить того, кто не сможет дать сдачи или убежать.

Вот только ожидаемого большого дохода с этого мероприятия король не получил, потому что португальские рыбаки постепенно уступали свои позиции не в силах выдержать растущую конкуренцию со стороны других держав. Да ещё и поселение, основанное частным судовладельцем Жоау Фагундешем, находясь во враждебном окружении и не получая прямой поддержки от Лиссабона, не смогло долго продержаться само по себе. Ведь привыкшие не считаться с аборигенами португальцы довольно быстро восстановили местные рода против себя, и в результате те, объединившись и собрав сильное воинство, решили раз и навсегда закрыть данный вопрос. Их набег на поселение оказался для португальцев абсолютно неожиданным, и потому только маленькой части счастливчиков удалось уйти на небольшой каравелле, что в тот момент стояла в бухте. Остальные же навсегда остались в холодной американской земле. А сам городок был предан огню и разграблению...

Однако солнечная Лузитания при этом отнюдь не перестала нуждаться в рыбе, и потому португальские рыбаки продолжили ходить в суровые северные воды. А следом за ними (правда далеко не каждый год) отправлялись и боевые корабли, на месте проверяя у них разрешительные грамоты, а в случае нужды готовые и защитить от различных рукотворных опасностей.

Очередной отряд, состоящий из одной каракки, двух больших и одной малой каравелл был отправлен к Ньюфаундленду в 1529 году. И, казалось бы, ну пришли и пришли, эка невидаль! Вот только командовавший сей армадой Жоао Лопеш отчего-то решил, что может себе позволить не только следить за подданными своего короля, но и наводить в здешних водах португальские порядки. Те самые, на которые он хорошо насмотрелся в жаркой Индии. Да ещё на борту флагманской каракки среди её пилотов находился один из тех счастливчиков, что сумел сбежать из уничтоженной колонии и его рассказы об учинённых дикарями ужасах изрядно подогрели и самого фидалгу и его людей. Так что, обнаружив в море лодки спокойно себе рыбачивших индейцев, Лопеш пришёл в неистовство и, не задумываясь, велел потопить наглых дикарей, а потом выловить парочку выживших для допроса. Что его люди и сделали.

Имевшийся на борту профорс оказался мастером своего дела и вскоре португальцы выяснили, что пойманные ими дикари принадлежат как раз к тому племени, что позволило себе поднять руку на их поселение. И пусть сами пленные были из другого рода, который в тот набег воинов не посылал, но разве благородному человеку стоит разбираться в подобных тонкостях? Тем более у всех в памяти хорошо отложились драматические рассказы выжившего пилота. Да и пойманная дикарями рыба могла быть вполне превращена в звонкое серебро или разнообразить стол самим морякам.

В общем, с того дня португальцы начали тотальную охоту за микмакскими лодками, что немедленно нанесло довольно существенный ущерб не только индейским кланам, но и доходам русских колонистов, которые получали от них свою долю рыбы. И потому, когда сумевшие убежать от преследователей индейцы появились в Барбашинске и поведали, что же творится в море, Совет компании думал не долго. Правда, своих сил у него было маловато, а потому вопрос с португальцами решено было отложить до прибытия каравана из Руси. И стоило только кораблям РАК бросить якорь в реке, как к командовавшему кораблями охраны капитан-командору прибыли члены Совета с предложением устроить охоту на зарвавшихся пиратов. Причём микмаки, горевшие жаждой мщения, готовы были дать в помощь абордажным командам своих воинов.

Капитан-командор (должность, которую занимал один из командиров кораблей, назначенный старшим в конвое) думал над предложением недолго. Был он, как и большинство флотских командиров, молод и горяч, и весьма охочий до славы и побед, а потому не стоит удивляться, что вскоре весь боевой отряд вышел в море. Да, шхуна или бриг вовсе не чета каракке, но опыт последних лет показал, что большое водоизмещение и множество стволов ещё не панацея при столкновении с ними. Нет, будь у португальцев линкоры из тех, что нынче строились в Ливонии, или хотя бы артиллерия стояла как на "Даре Божьем", командор бы и не подумал рисковать. Но европейцы пока что так и не дошли до умения правильно найтовать большие орудия, так что шанс у него был, и шанс неплохой.