Князь Барбашин 4

И, надо сказать, многое ему тут нравилось. Как и доказывало, что командно-административные методы всё же не всегда плохо. Вот взять хотя бы рубку леса. Ну, кто на Руси думал о сохранности посадок? Лес и лес, сам вырастет. А то, что бесконтрольная рубка приводит к обмелению рек и ручьев и прочим нехорошим последствиям, и не задумывались. Но для заморских колоний был издан специальный указ, а с теми, кто планировался на начальственные должности, ещё и проводили своеобразные семинары, на которых объяснялось, почему эти указы необходимо исполнять. Так что к вырубке лесов в Винланде подходили не абы как, а с учётом местных особенностей, что, впрочем, вовсе не мешало вырубать довольно большие объёмы под различные нужды. Причём большая часть древесины уходила даже не под поля или на дрова для обогрева, а углежогам, дававшим колонии дёготь, скипидар и канифоль, ну и, конечно же, уголь. Который был нужен для местной домны, в которой переплавляли чугунные чушки, привозимые из Руси в виде судового балласта. А уже из полученного железа городские кузнецы и делали столь необходимые для колоний металлические изделия. Барбашинск вообще постепенно превращался из сугубо административного центра в центр ремесла и торговли. Причём здешние ремесленники брали за образец не только европейские или русские поделки. Так барбашинские сапожники довольно быстро освоили производство мокасин, подсмотренных у аборигенов. А что, обувь получилась вполне удобной и не сильно трудоёмкой. Даже проще, чем привычные поршни.

А вот сельское хозяйство вдоль реки Святого Лаврентия оказалось далеко не первостатейной надобностью. Местные земли были больше удобны для скотоводства, хотя кукуруза и бобовые здесь родили хорошо. Да и привезённые с собой колонистами лук, капуста, огурец и прочие садовые растения тоже неплохо прижились на местных почвах. По крайней мере, рынок Барбашинска от отсутствия овощей явно не страдал.

А вот чего не хватало колониям, так это наличности. Какие только монеты не ходили тут по рукам, что создавало для торга и сбора податей определённые трудности. Да и вообще бартерные сделки были на местном рынке основой обмена. Бартером же платили и индейцам. Те несли в города шкурки пушного зверя, а взамен получали ножи или топоры, цветные ленты, гребни или бусы.

Но для полноценной экономики одного бартера было явно мало. Так что вопрос наполнения местного рынка монетой стоял довольно остро. Андрей даже подумал об эксперименте с бумажными банкнотами, но быстро опомнился. Всё-таки подобные решения с бухты-барахты не принимаются.

Зато находясь в Новом Свете, князь смог потешить своё самолюбие, напрямую вписав своё имя в расширение русского присутствия на континенте. Ведь последней границей на момент его прибытия был основанный несколько лет назад городок Троеречье. И вот теперь пришёл черёд двигаться дальше. Тем более что Хочелага тоже не избежала нападок неведомых болезней, уменьшившись почти наполовину, так что сильно сопротивляться строительству русской крепостицы было уже некому.

В середине октября организованная князем экспедиция прибыла в это индейское поселение. Пока строители разбивали место под постройку, Андрей с посольскими поднялись на гору, которую уже покойный в этой версии мира Картье назвал бы Мон-Руаяль — "Королевская гора", чтобы насладиться открывавшимся с неё видом на плодородную долину и голубые холмы, что виднелись на юге...

Спустившись вниз, князь картинно нанёс первый удар по деревянной свае, и объявил о закладке нового града, имя которого просто переиначил с французской версии: Царегорск! Царская гора!

Правда после закладки первого дома здесь пришлось слегка задержаться: нужно было помочь первым поселенцам срубить избы для зимовки и насыпать вал. Люди работали споро, ведь по большей части для себя старались. Население нового городка было настоящей сборной солянкой. Сюда прибыли и переселенцы с Руси, и часть прибывших с князем полоняников, уже прибравших к рукам индианок, поступивших в Барбашинск с последним полоном, и несколько молодых семей, что образовались уже тут, в Винланде. А также священник, рукоположенный епископом Винландским. Да-да, пока Андрей катался по Европам, митрополит Варлаам организовал в своей епархии новое епископство, на которое пока поставил всё того же Феодорита Кольского, как человека, который вот уже несколько лет трудился на ниве крещения американских язычников. Однако Феодорит был уже далеко не молод, и кто придёт ему на смену, было под большим вопросом...

Зима в Винланде (не только на острове, но и в уезде), в отличие от Европы, выдалась морозной и снежной. И прошла для Андрея в трудах и заботах. Князь постарался вникнуть во все тонкости колониальной жизни, давал советы или записывал трудновыполнимые пожелания и вопросы, чтобы позже обдумать их или порешать с правлением Компании. Но едва река вскрылась ото льда, не стал задерживаться тут и на один день, велев готовить корабли к отплытию. Вместе с ним стали готовится к плаванию и зазимовавшие в Барбашинске торговые лодьи и расшивы.

Умелая дипломатия и постоянный приток рабочих рук привели к тому, что винландские колонии постепенно стали выходить на самоокупаемость. И виновата в этом оказалась вовсе не пушнина, а треска. Жирная зимняя рыбка очень ценилась в Европе, даже дороже, чем летняя. Только вылов её был связан с суровым сезоном, так как шёл с января по март. Зато европейских конкурентов в это время года возле Винланда (Ньюфаундленда на европейских картах) практически не наблюдалось, отчего совместные русско-микмакские артели занимались ловом в полном одиночестве.

Микмаки, как и в иной истории, показали себя вполне договороспособным племенем. Будучи по природе охотниками-собирателями, они были и весьма неплохими рыболовами, а русские ещё и помогли им освоить более продвинутые методы рыбалки, так что голод племени больше не грозил. Зато вторжение на Винланд получило не только моральную, но и экономическую подоплёку.

В общем, всю зиму совместные артели ловили и перерабатывали рыбу, заполняя бочку за бочкой. Причём производство было практически безотходным, ведь треску для засолки разделывают, удаляя голову и внутренности, из которых после получали рыбий жир и удобрения для полей. А по весне заготовленные бочки грузили на корабли, что приходили из Барбашинска, и отправляли в Европу.

И если Андрею поначалу казалось, что эта идея не взлетит, то после он понял, как сильно ошибался. Дело всё в том, что, несмотря на то, что Ньюфаундленд был уже хорошо знаком европейцам, большие флотилии они сюда пока что не отправляли, хотя спрос на рыбу, особенно в Южной Европе, рос постоянно. Но все двадцатые и даже тридцатые годы на тресковый промысел приходило чуть более сотни французских, португальских, английских и испанских кораблей, что не могло полностью удовлетворить европейские рынки. Солёная треска (знаменитая португальская "бакальяу") за какое-то десятилетие стала самой популярной рыбой на испанских и португальских столах. Да и во Франции пользовалась спросом. При этом и цена на неё была достаточно привлекательной. В той же Фландрии бочка солёной трески уходила за две марки. Так что жители Бургундских Нидерландов всегда были готовы довезти всем желающим недостающее количество.

Русские в эту отлаженную систему вошли через Антверпен, куда поначалу стали свозить свою пойманную рыбу. Однако быстро вычленили, что продавать треску в Испании или той же Италии было куда выгоднее, даже не смотря на многочисленные запреты. Потому что, запрещая ввозить на свою территорию продукцию китобойного промысла, дабы не создавать конкуренцию басконским китобоям, ту же треску Испания была готова покупать в неограниченном количестве. Вот русские и переориентировались возить свой улов на Пиренеи. Что, опять же, не сильно понравилось бургундам, которые на этом теряли деньги. Зато колонии стали зарабатывать.