10 сентября Великобритания и Австрия вместе с Турцией начали военные действия против Египта, что привело к капитуляции Мухаммеда Али. 13 июля 1841 г. в Лондоне Россией, Великобританией, Францией, Пруссией и Турцией была подписана специальная конвенция, регламентировавшая режим черноморских Проливов: Босфор и Дарданеллы объявлялись в мирное время закрытыми для военных кораблей всех держав, но султану было сохранено право выдавать разрешения на проход через эти Проливы легким кораблям, находившимся в распоряжении посольств дружественных Турции держав. Это было серьезное дипломатическое поражение Николая I, так как конвенция ликвидировала статус Черного моря как закрытого моря прибрежных держав, а таковыми в то время были лишь Россия и Турция. До конвенции проход судов, как известно, регулировался двусторонними русско-турецкими соглашениями, а теперь создавался прецедент, который давал неприбрежным державам юридическое основание претендовать на установление своей опеки над Проливами под предлогом «сохранения всеобщего мира».
В отечественной историографии традиционно утверждалось, что такое решение являлось грубым просчетом российской дипломатии, поскольку вмешательство нечерноморских государств в урегулировании проблемы Проливов было чрезвычайно невыгодно для России. В новейшей литературе высказывается иная точка зрения на этот вопрос. Подчеркивается, что русское правительство было весьма ограничено в выборе между двусторонним и многосторонними соглашениями. Для возобновления союзных договоренностей с Турцией в начале 40-х годов XIX в. уже не имелось возможностей. Усилились экономические и политические позиции Англии в регионе. Влияние же России стало падать. Лондонские конвенции лишь зафиксировли сложившееся к тому времени положение вещей, поскольку на практике, обычно, султан старался придерживаться принципа закрытия Проливов. Поэтому считать серьезным промахом такое во многом естественное решение санкт-петербургского кабинета министров нет особых оснований.
Середина и вторая половина 40-х годов XIX в. были временем спокойствия в международных отношениях в Европе, хотя это оказалось лишь затишьем перед новой бурей, вызванной революционными потрясениями 1848 г.
Глава 2
БАЛКАНЫ В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ XIX ВЕКА.
«НА ПОРОГЕ ВЗАИМНОГО СТРАХА»
Султан Селим III, «опоясанный мечом» в год взятия Бастилии (что было равнозначно коронации), определил положение своей державы так: «… от чрезмерного угнетения мир впал в разруху. Вздохи и стенания райи достигают небес… Нет ни судей, ни наибов, ни аянов,[3] которые бы не чинили насилия».
Внешне Османская империя продолжала выглядеть импозантно, ее владения клином врезались в юго-восток Европы и включали албанские, греческие, болгарские, боснийские и сербские территории, а также княжества Молдавия и Валахия. С точки зрения государственного и социального строя она оставалась восточной деспотией: верховный владыка — султан считался собственником всех земель; военное сословие — сипахи получали наделы (вместе с жителями) и являлись на службу с отрядами всадников. На бумаге армия выглядела грозно — 200 тыс. человек, включая 75 тыс. профессиональной пехоты — янычар.
Религиозно-идеологическая надстройка венчала систему, нацеленную на войну: за границами «богоспасаемого предела» (т. е. Османской империи) простирались земли, «временно занятые иноверцами», в принципе подлежавшие приобщению к «пределу», что успешно осуществлялось в XIV—XVI вв., когда система действовала, казалось бы, безотказно. Служилое сословие жило за счет войны и добычи.
Но затем река времени стала подтачивать устои. В середине XVII столетия наступил перелом; соединенные силы христианских государств отбили в 1683 г. турок от Вены. Наступил длительный период своего рода равновесия в единоборстве полумесяца и креста. Решительный конец ему положила русско-турецкая война 1768—1774 гг., знаменовавшая вступление России на арену балканских дел.
Военные поражения способствовали углублению кризисных явлений, подтачивавших основы режима. Вместе с победами исчезла и добыча, будь то через обогащаемую войной казну, будь то в виде примитивного грабежа. Сипахи (военно-служилое сословие) утрачивали интерес к службе и обращались к делам хозяйственным; доход от имения превращался в первооснову их существования; росло стремление превратить свое условное держание в частное владение (чифтлик) и усилить эксплуатацию крестьян. Беспощадные янычары превратились в торгово-ремесленное сословие. В битве при Кагуле 17-тысячный отряд генерала П. А. Румянцева обратил в бегство 150-тысячное войско великого визиря. Воевать толпой, уповая лишь на храбрость и умение владеть ятаганом, уже не представлялось возможным. Убеждение в необходимости реорганизации вооруженных сил (иначе — гибель) подвигло молодого султана Селима III на поиски реформ; а против выступил изъеденный коррупцией центральный аппарат, дворцовые интриги, исламский фанатизм и янычарские мятежи.
Название данного раздела — «На пороге взаимного страха» — относится к обострившемуся противостоянию мусульманского и христианского населения империи. Национального вопроса в современном понимании во владениях султана не существовало, понятие «этнос» было расплывчатым. Термин «болгарский» впервые появился в официальном документе в 1870 г., спустя 500 лет после установления турецкой власти. Угнетателей и угнетенных разделяла не национальность и не язык, а религия: каждый принявший ислам считался турком; империя жила в условиях апартеида: мусульмане — по законам Корана и шариата, христиане же не знали никакой государственной правовой системы и существовали по заветам Евангелия и местным обычаям. Высокая Порта проводила политику исламизации и добилась частичного успеха: мусульмане составляли до трети населения ее европейских владений, их анклавы распространились на Боснию и Герцеговину, Болгарию и Македонию, этой веры придерживалось большинство населения Албании. Но основная масса жителей стойко держалась православия. Религия определяла их образ жизни, помогала сохранять язык и культуру, способствовала развитию этнического, а потом и национального самосознания.
Османское господство было жестоким, порой варварским; но истреблением христианских подданных Высокая Порта, в собственных же интересах, не занималась. Признавалось существование православной общины (миллета) во главе с патриархом Константинопольским, который являлся не только церковным иерархом, но и лицом, облеченным светской властью, отвечавшим за «райю», за уплату податей, выполнение повинностей, за поставки продовольствия в Стамбул, содержание дорог и вообще за лояльность православных властям. Внешне это проявлялось в том, что патриарх имел чин двухбунчужного паши (т. е. генерал-лейтенанта) и звание визиря, и ему даже полагалась стража из янычар.
Столкновение двух миров — более развитого и богатого, но лишенного гражданских и политических прав христианского и господствующего мусульманского, экономически отставшего, погрязшего в коррупции, раздираемого междоусобицами и интригами в верхах, — становилось неизбежным.
В самом четком виде противостояние сипахи, слезшего с боевого коня, переселившегося в конак и превратившегося в помещика, и православного крестьянина, обязанного платить иноверцу оброк или нести барщину, сложилось на сербских и болгарских землях.
Сербия находилась на пограничье империи, за Дунаем и Савой обитали «австрийские» соплеменники в стране, находившейся на несравненно более высоком уровне развития. Великий полководец Евгений Савойский отвоевал в пользу Вены часть «турецкой Сербии», и 20 лет (1718—1739) она пребывала в габсбургских владениях. Сербы сражались в рядах австрийской армии в войне 1787—1790 гг. (так называемые фрайкоры), надеясь обрести свободу. Ожидания оказались обманутыми, но опыт даром не прошел. Торговые связи между обоими берегами Дуная и Савы шли по нарастающей, в деревнях появилась зажиточная верхушка, прасолы ежегодно перегоняли к соседям стада крупного рогатого скота и свиней; оттуда поступали промышленные товары и (что не менее важно) впечатления об обществе более богатом, свободном и культурно развитом.
Совершенно особое положение занимала Черногория: завоевателям так и не удалось покорить ее свободолюбивых жителей, все попытки проникнуть вглубь маленькой страны кончались провалом, неприступные горы служили ей оборонительной стеной, и отважные сердца ее сынов — залогом непобедимости. Но жизнь в десятилетиями осаждаемой области-крепости была суровой и скудной. Продолжали сказываться пережитки родового строя. Патриархальное крестьянство сохой, а то и мотыгой обрабатывало немногие клочки земли, пригодной к земледелию. Отсюда постоянная нехватка зерна, частый голод. Во главе Черногории стоял митрополит, соединявший духовную власть со светской: православие служило духовной опорой в борьбе маленького народа за свое выживание, за сохранение своего языка и образа жизни. И со времени Петра I установились тесные связи с Россией, откуда шла материальная помощь, включая денежную субсидию.
Болгары тяжело ощущали пробудившуюся у сипахов тягу к земле: для крестьян она вылилась в утяжеление лежавших на них повинностей, оброк стал достигать половины урожая. Но сказывалась и близость к двум столицам — к старой, Адрианополю (Эдирне), и к Стамбулу. Туда и за пределы империи вывозились зерно, хлопок, табак, скот, розовое масло, шелковые коконы, овощи. Росла товарность, появилась прослойка торгово-ростовщической буржуазии, некоторые «дома» имели конторы в Стамбуле, Бухаресте, Одессе и Вене. Продукция ремесла в значительной части шла на нужды турецкой армии (сукно, шнуры, обувь, телеги). Болгары и турки, многие из которых жили по городам, соревновались в производстве. В целом Болгария, по османским меркам, являлась высокоразвитым регионом, далеко опередившим этнически турецкие земли.
Но нахождение в европейском центре империи имело и свои отрицательные стороны: здесь был особенно бдителен надзор янычар и башибузуков — «славившихся» своей разнузданностью иррегулярных отрядов; малейший протест пресекался в зародыше.
Мысль об освобождении завоевателям никогда не удавалось изгнать из сердец южных славян. Но нужны были особые условия, чтобы из мечтаний, запечатленных в песнях и балладах, из стихийного гайдучества они переросли в целенаправленное движение. В 1768 г. серб Иван Раич выпустил «Историю разных славянских народов, наипаче болгар, хорватов и сербов». Тогда же монах со святой Афонской горы Паисий Хилендарский завершил написание «Истории славяно-болгарской». Обе книги не содержали призывов к восстанию. Но они напоминали о днях величия и славы, о Сербском королевстве и двух Болгарских царствах, и содействовали национальному пробуждению: контраст с унизительным бесправием настоящего не только просвещал умы, но и зажигал сердца. Историческая память становилась ощутимым фактором формирования идеологии национального освобождения.
Зримым признаком ослабления державы стало появление полунезависимых пашалыков. В Северной Албании (Шкодре-Скутари) утвердился род Бушати. Махмуд-паша успешно сопротивлялся попыткам турок сокрушить его власть и в дерзости своей дошел до того, что провозгласил себя наследником великого воина Георгия Кастриоти-Скандербега. В августе 1789 г. султан, не сумев подавить албанца силой, решил приручить его и сделал требунчужным пашой (или, по-европейски, полным генералам).
Через три года султан попытался взять реванш: война с Россией кончилась и хотелось восстановить власть в полном объеме. Но мятежный паша разбил посланные против него войска и был восстановлен в чине и звании. В Стамбул он отправлял лишь небольшую часть собранных налогов, содержал собственную армию, не только терпимо, но даже покровительственно относился к многочисленным в Северной Албании католикам, разрешал строить церкви; в Шкодру вернулся епископ, ранее скрывавшийся в горах. Прекращение усобиц способствовало расцвету ремесел и торговли.
Махмуд-паша стал жертвой безудержной страсти к захватам: он подчинил себе Эльбасан, Охридский санджак и Косово, но потерпел разгром в походе на Черногорию и пал на поле боя (1796). Его преемник вел себя осторожнее и держался лояльно по отношению к Высокой Порте.
На юге Албании укрепился Али-паша Тепелена. Он подчинил себе Эпир и превратил Янину в свою столицу (1787). Традиционная для албанца веротерпимость сделала его популярным среди греков, сербов и прочих христиан, а твердая рука, подавление соперников-феодалов и расправы с многочисленными разбойниками создавали у жителей ощущение безопасности и способствовали развертыванию хозяйственной деятельности. Лишь к 1812 г. он сумел подчинить себе всю Южную Албанию, присвоив себе земли уничтоженных или изгнанных соперников.
Торжество продолжалось недолго: после окончания русско-турецкой войны (1806—1812) Махмуд II наводил в своих владениях «порядок». Он натравил на Али шкодринского пашу, посеял рознь в его собственной семье, посулив сыновьям и внукам губернаторские должности, и в 1820 г. двинул войска против старого властителя. Янинская крепость держалась 17 месяцев и наконец сдалась. Обещание сохранить Али жизнь было нарушено, и отрубленная голова его отослана в Стамбул (январь 1822 г.).
Шкодринского пашу Мустафу услуги, оказанные им в подавлении грозного Тепелены, не спасли от расправы. В 1831 г. он бьхл осажден в крепости Розафат, сдался без штурма и закончил свои дни крупным османским чиновником.
Длительное существование двух многонациональных полунезависимых пашалыков оставило заметный след в истории Албании: почти полный разрыв связей с престолом, закладка определенных конструкций государственности, обращение к славе Скандербега — все это позволяет прийти к выводу, что в оболочке сепаратизма скрывалось определенное национально-освободительное содержание.
«Разные греки» жили в Османской империи по-разному. «Низы» на землях Балканского полуострова тянули лямку на турецкого, а то и греческого помещика — кодзабаса. Свободолюбивых горцев привести к покорности не удалось. Но «верхи» сумели вписаться в османскую иерархию. О патриархате мы уже упоминали. Власть греческого духовенства распространялась на болгарские земли, в немногочисленных школах преподавание велось на греческом языке. Возникла даже мысль именовать местных жителей «болгарогласными эллинами». В Молдавии и Валахии так называемые «посвященные монастыри» посылали часть своих доходов на Святую Афонскую гору.
Нашли себе место под сенью полумесяца и потомки византийской аристократии; традиционно они проживали в стамбульском квартале Фанар и именовались фанариотами. Богатые и образованные, они стали посредниками в сношениях Высокой Порты с христианским миром. Турецкая элита не знала европейских языков и нравов; закон и обычай предписывали воздерживаться от сношений с «неверными», проживание среди них считалось тяжелым моральным бременем, и, чтобы сократить время испытаний и страданий для знатных мусульман, Высокая Порта придавала своим дипломатическим миссиям вплоть до 30-х годов XIX в. эпизодический характер. А тут под рукой оказывались всеведущие фанариоты. Они стали занимать посты драгоманов Порты и флота. Это слово («переводчик») мало соответствовало подлинному значению должности, ее носитель выступал как посредник, а часто и как лицо, определявшее ход и исход переговоров. В течение более 100 лет, вплоть до 20-х годов XIX в., из среды фанариотов султан назначал господарей Дунайских княжеств: местные уроженцы вышли из доверия.
