…после сего вперед чтобы еси всем тем свое жалованье посылал по тому, как в сем списку писано без ущерба.
А вот как реагировала на данные указания Москва (наказ послу Илье Челищеву от ноября 1517 — января 1518 г.):
А нечто учнет царь (Мухаммед-Гирей I. — Б. Р.) говорити: дайте мне на том правду, что ко мне брату моему великому князю вперед посылати поминок столко и столко, а учнет именем говорити сколко посылати, и Василью и Илье (представителям посольства великого князя. — Б. Р.) однолично на том правды не дати (выделено мной. — Б. Р.), а отговариватися Илье по великого князя наказу964.
Если хан требовал, то люди уровнем пониже для выклянчивания даров пускали в ход демагогические приемы, взывая ко всему, что только может прийти в голову, например, к выдуманному «виртуальному» родству (грамота Василию III от жены мирзы Бахтияра [клан Ширин] царевны Кутлу [«Кутлу-салтан»; дочь хана Менгли-Гирея] от ноября 1517 г.):
Ведомо б было тебе, дяде моему великому князю Василью, слово то: брата твоего Ахмат-Гирей-салтанову сыну Геммет-Гирей-салтану дочерь свою даем. А наше дате твое дитя (выделено мной. — Б. Р). И на весне, ож Бог помилует, здоровы будем, свадьбу хотим чинити, и телеги нам синим и черленым покрыта надо. И ныне у тебя, у дяди нашего, прошенье наше то: свой еси нам дядя, и мы сестре твоей синяго да черленово сукна просим, и сам пожалуешь, в помочь пришлешь, ты ведаешь965.
Интересно, что даже ногаи, которых некоторые представители историографии считают чуть ли не «вечными холопами» московских государей, сами себя полагали представителями стороны-сюзерена (что являлось в рамках правовых норм той эпохи вполне корректным) и также требовали своей доли пирога — «выхода». В обстановке наивысшей мощи Ногайской Орды 1530-х гг. ногайский бий Саид-Ахмед бин Муса писал Ивану IѴ в 1535 г.:
…и ты (Иван IѴ. — Б. Р.), кто тобя ежегод воевал (выделено мной. — Б. Р.), Магмед-Гирею царю, что давал еси шестьдесят тысяч алтын, и ты то дай (мне — бию. — Б. Р.). Учнешь же спор или затейку чинити, отец наш праведной князь (имеется в виду Эдиге. — Б. Р.) к вам до Москвы дохаживал. А нас перед осенью туто же смотрити тобе надобе, Бог даст966.
Бий требовал себе той дани, которая платилась в Крым («шестьдесят тысяч алтын»), недвусмысленно замечая, что эти деньги платились, несмотря на то что Мухаммед-Гирей I «тобя ежегод воевал» (да и вследствие этого). Он также как бы между делом сообщал, что «отец наш праведной князь к вам до Москвы дохаживал», вспоминая поход Эдиге 1408 г., да и сам угрожал походом: «нас перед осенью… смотрити тобе надобе».
При этом в переговорах с людьми Ногайской Орды московский представитель заявлял мирзам: «а не наймует вас государь наш, дружбу ему делайте»967, заявляя, что все оплаты со стороны Москвы — это не подкуп и не «зарплата» (и уж никак не «выход»), а всего лишь подарки в благодарность за дружбу.
Вот же как понимали «дружбу» с Москвой сами ногаи: тот же Саид-Ахмед писал великому князю и царю в августе 1536 г.:
…ты (московский правитель. — Б. Р.) …с нами прямым другом буди. А дружбе знамя то: пришли нам (выделено мной. — Б. Р.) две шубы собольи, девять шуб хрептовых бельих, две шубы горностайны, две шубы куньи, две шубы лисьи, девять поставов сукна, да пансырь крепок с ыным полным доспехом, да с серебром; да з золотом седло и узду, да три шапки черны, да триста тысяч гвоздей, да девять шуб бельих черевьих, да розных цветов красок, да олифы968.
Ногайская «дружба» была раскрашена в цвета материальных потоков из Москвы: шуб, сукна, военных доспехов, шапок, золотых седел, «розных цветов красок» — ранее, в ноябре 1535 г. бий требовал:
Да всем царем казну свою даешь, и нам бы еси ныне сею дорогою дал девять горностаиных шуб, девять собольих шуб, девять шуб куньих, деветь шуб хрептовых бельих, деветь шуб бельих черевьих, деветь паньсырев, да деветь шеломов, да девять тягиляев, да девять шапок черных, да девять шуб лисьих, да деветь сукон илъских, да девять поставов сукна, да девять тысеч гвоздей, да деветь седл и с уздами, да ковш золот, да два ковша серебрены. Да то бы еси все сполна прислал — дружба то (выделено мной. — Б. Р.)969.
В 1558 г. бий Исмаил бин Муса предельно ясно излагал свое видение «дружбы» Ивану IѴ:
Всякой, хто кому друг, тот тово денгами промышляет970.
В унисон таким требованиям биев звучали слова кековата от 1548—1549 гг. — в грамоте от ногайского мирзы (кековата) Ураз-Али бин Шейх-Мухаммеда («Уразлы») к Ивану IѴ говорилось:
Всяково человека есть, что изстари ведетца пошлина (выделено мной. — Б. Р.). И коли наша пошлина до нас не дойдет, и мы после того розгневаемся971.
Под «пошлиной» кековат понимал свою долю «выхода».
Москва же использовала свои глубокие и давние познания о политической конъюнктуре позднезолотоордынского мира, его внутренней иерархии в своих целях, отсекая непомерные, по ее мнению, запросы некоторых наследников Улуса Джучи. В речи послу ногайского бия Саид-Ахмеда бин Мусы князю Кудояру в 1537 г. в ответ на требование бия посылать ему такие же «поминки», как и крымскому хану («царю»), со стороны Москвы звучало:
Ни из начала такое дело бывало, что царю посылаем каковы поминки, таковы бы и ему (бию. — Б. Р.) посылати, и иным мирзам, калгины и иные поминки и иным мирзам посылати. И мы царю урошных поминков не посылаем, коли нам подружат, а наших недругов воюют, толды им от нас и поминки ходят, ни князю и мирзам пригоже чюжих поминков просити972.
То, как вольно в поздний период московско-татарских отношений стороны обыгрывали ситуации, касающиеся «выхода», как свободно они трактовали их в собственную пользу, ярко демонстрирует нижеописанная картина. В 1563—1564 гг. при переговорах между представителями Москвы и польского короля Сигизмунда Августа представитель последней стороны констатировал:
Перекопский царь государю нашему подданный (выделено мной. — Б. Р.), и государь наш его жалует, сукна и кони и гроши и всякую казну многую дает, подданой его, потому его и жалует, свою казну и посылает. — И бояре говорили: мы того не слыхали, что Перекопский царь подданой государю вашему, разве государь ваш посылает к нему казну того для, подымая бесерменство на христьянство973.
Московские бояре справедливо отметили реальные причины этих выплат — создание материальных предпосылок для походов «на христьянство». Так обоюдно лукавили стороны друг перед другом.
Таким образом, приведенные данные источников позволяют расставить некоторые акценты.
Восприятие сторонами одного и того же явления — вещь субъективная, но факты свидетельствуют, что запросы (требования) материальных благ в Степи шли только в одном направлении (из татарского мира в Москву), а сами материальные блага — тоже только в одном, но противоположном (из Москвы в татарские государства). Татарские государства — наследники Улуса Джучи — воспринимали своего прежнего вассала, «русский улус», как донора, с которым нет нужды церемониться и проявлять чудеса дипломатии. Москва же пыталась представить ситуацию таким образом, что все поставляемые ей в Степь материальные блага являются благодарностью (соответственно, сугубо добровольной) за услуги, оказываемые ей теми или иными представителями кочевого мира. Читатель в состоянии сам сделать выводы, чья картина была ближе к реальности.
Функционально же для Москвы (как и для Великого княжества Литовского) выплаты («поминки», или «дань») в числе прочего являлись зачастую более дешевым средством предотвращения разрушительных набегов татарских отрядов, нежели возведение крепостей или содержание собственных войск. Для татарских же правителей это были дополнительные материальные блага, которые к тому же способствовали поддержке их внутреннего престижа среди собственной политической элиты974.
Из неравенства сторон вытекал и имевшийся между ними антагонизм, вызванный, с одной стороны, неуважением к прежде завоеванным (если мыслить шире — неуважением к слабому); с другой, нетерпимостью к тем, кто «без любви» стал доминирующим партнером в отношениях на долгие столетия (если брать шире — страх перед более сильным актором политической сцены).
Как я уже говорил, главный показатель антагонизма — постоянные военные конфликты между сторонами. Эдвард Кинан вряд ли прав, говоря о том, что военные конфликты были скорее исключением из правил, не нарушая в целом мирного течения отношений975. Они как раз нарушали его, причем постоянно, на протяжении всего изучаемого периода. Характерно, что именно в ХѴ-ХѴІ вв. отказ от борьбы с татарами начал восприниматься как недостойный поступок, и вместе с этим новым восприятием подверглось «пересмотру и редакции» и поведение исторических лиц — героев летописей976.
Дипломатические реалии татарского мира в отношениях с «неверными» очень выразительно были охарактеризованы последним верховным сейидом Казанского ханства Кул-Шарифом (Шерефи Хаджитархани), на деле знавшим не только практику, но и теорию дипломатии. Он писал о связях Казанского ханства с Московским государством:
В соответствии с необходимостью эпохи, в целях обеспечения богатства и благополучия страны (Казанского ханства. — Б. Р.), спокойствия и безопасности народа, для обеспечения мира правители прекрасного города Казани прикидывались (выделено мной. — Б. Р.) друзьями, обменивались послами и государственными людьми (с Москвой. — Б. Р.).
И далее приводил двустишье:
Спокойствие мира зиждется на понимании смысла этих двух слов:
Быть верным с друзьями и притворно равнодушным с врагами977.
Также верховный сейид счел нужным привести поговорку по поводу соседства Казани с Московским государством:
Не будь рядом с плохим (выделено мной. — Б. Р.).
Правители Казани именно «прикидывались», но не являлись друзьями Москве; русские-московиты были для них не кем иным, как «врагами», а само Московское государство — политический сосед — «плохим». Очень яркие и исчерпывающие характеристики. Безусловно, любой взгляд пристрастен, а взгляд высшего духовного лица на отношения с «неверными» — пристрастен вдвойне; однако, как мне кажется, данный подход отражает политические реалии тех отношений вполне предметно. То же самое можно сказать об отношении к татарам со стороны Москвы; данная точка зрения нашла свое отражение в таких же субъективных, как и произведение сейида, московских летописях.
То, что эти тексты — продукт культуры духовенства, в данном случае не искажает сути политической ситуации, изложенной в них; она лишь показана в данных источниках в «концентрированном» виде, утрированно и гиперболизированно, но по сути верно. Тексты, произведенные духовными лицами, дают суть, внутреннее содержание, «скелет» этих отношений; «мясо» же, «мышцы» этих отношений проявляются в светских текстах. Конечно же, это «мясо» всегда «мягче» «скелета». Но суть ситуации проглядывает и сквозь завесу светских источников.
«Единство и борьбу противоположностей» всей этой системы хорошо показывают отрывки из дипломатической переписки между Москвой и ногаями от 1576 г. Разбирая дело о «бесчестье» над послами в Ногайской Орде, Иван IѴ писал бию Дин-Ахмеду бин Исмаилу:
Тинбаи-мирза нашего сына боярского Офонасья Бартенева, а сын твои Урмагмед-мирза нашего сына боярского Бориса Навалкина, которые к ним были посыланы от нас с нашим жалованьем в послех, безчестили и грабили, и пошлину девять имели (выделено мной. — Б. Р.), и людем своим пошлину имати велели, чего при тебе и при отце твоем Исмаиле-князе не бывало978.
Ситуация была ясна и проста: Москву и ее представителей «обесчестили» (особое возмущение, разумеется, вызвала попытка взять «девятную пошлину», восходящую своими корнями ко временам расцвета Улуса Джучи и его отношений с Русью)[208].
При этом, «не познав своего сорома», как ни в чем не бывало, данные ногайские мирзы прислали в Москву своих послов, как будто ничего негативного (для Москвы) в этой ситуации не было:
К нам и послов своих прислали с вашими (бия Дин-Ахмеда. — Б. Р.) послы вместе.
Москва сетовала:
А им было за свои вины не пригож послов своих к нам прислати, и они послов своих прислали.
Сообщая ногайскому правителю, что «нам было над их послы пригож по тому ж учинити безчестье, как они над нашими послы безчестье учинили», как бы угрожая в воздух, Москва тем не менее предпочла совершено иной вариант поведения с ногаями:
Мы учинили по-государски, как нам пригоже быти в правде и в терпенье (sic!), поставя с очей на очи сь их послы своих послов перед твоими и перед Урусовыми послы.
Формально заявив, что «вам ведомо гараздо, что мы в пошлину никому ничего не даем, ни посылаем и не выпрашиваем ничего», а также что «ныне есмя к Тинбаю мирзе и к Урмагмед мирзе потому и своих детей боярских послати не хотели», Москва все же, пококетничав в играх с политическими статусами, «к Тинбаю и к сыну твоему Урмагмедю своих детей боярских с своим жалованьем послали», правда, «для сохранения лица» заявив:
Хотим их изправленья перед собою еще посмотрити. И будет перед нами изправятца, а учнут с тобою (Дин-Ахмедом. — Б. Р.) быти в послушанье, и наше жалованье к ним по твоему прошенью об них вперед будет по-прежнему980.
Здесь можно наблюдать явные пережитки тех времен, когда татарская сторона была безусловно выше московской и могла позволить себе, «обесчестив» московских послов, как ни в чем не бывало требовать нового «жалованья» (согласно московской терминологии) или «пошлины» (согласно терминологии татар). И хотя к 1576 г. эти реалии, после падения двух татарских юртов, уже практически канули в лету, даже ногаи, статус правителей которых в татарском мире всегда был ниже Чингисидов, могли себе позволить безо всяких для себя последствий оскорбления и ограбления послов Московского государства, которое, хотя уже и набрало военной мощи, все же еще не решалось открыто заявлять в позднезолотоордынском мире свои новоприобретенные политические претензии и смиренно терпело («терпенье» — яркий термин источника) выходки своих бывших коллективных сюзеренов.
