В первое же воскресенье, объехав гарнизон вместе с прокурором, он отобрал десяток водительских удостоверений, автомашины разгильдяев арестовал, а двоих, явно находившихся "под шафе", отправил на гауптвахту. Вскоре это занятие превратилось в своеобразное хобби, на арестной площадке весело заблестели новые автомобили, а в политотдел ринулась толпа обиженных.
— А вот хрен им, — сказал Вася начпо, когда тот попытался заступиться. — Пускай больше ходят. Лично я, от штаба до тринадцатого пирса, добираюсь минут за пять. Вразвалочку, на своей "Волге".
Возразить столь яркому примеру было трудно, и начпо смирился.
Когда начальник тыла закончил, Лева решил перейти к прямому общению с аудиторией и предложил задавать вопросы.
Зал покашливал, опасливо поглядывал на сцену и молчал.
— Прошу активнее, товарищи! — скрипнул стулом начпо. — Вопросы можно задавать лично, а также в письменной форме.
В центре зашушукались, стали подталкивать друг друга локтями и выдавили наверх рыжего капитан-лейтенанта.
— У меня вопрос можно сказать от группы, — покосившись на соседей, пробасил тот. — Имеет ли право командующий отбирать у офицеров права?
— Зал замер, Лева тяжело заворочал шеей и что-то буркнул сидящему рядом толстому прокурору.
Тот профессионально уставился на вопрошавшего, набычил лобастую голову и разродился таким набором статей, параграфов и уставов, из которых стало ясно, что командующий может все, и даже больше.
— П-понял, — пролепетал раздавленный капитан-лейтенант и сел на место.
— Еще вопросы, — вкрадчиво приказал Лева.
На сцену передали несколько записок.
— Т-э-экс, — развернул начпо первую.
"Командир Зверев на построениях ругается матом. Достойно ли это чести советского офицера?" с чувством прочел он и передал записку Леве.
— Интересно, — бормотнул тот и отыскал глазами Зверева.
— Пиз... виноват, врут, товарищ командующий! — поднялся в первом ряду здоровенный капраз и честно поглядел в глаза Леве.
— Надеюсь, все слышали? — внушительно сказал адмирал. На флоте матом не ругаются. У нас матом разговаривают.
Передние ряды довольно загудели и покосился на задние.
Во второй записке "группа товарищей", тоже пожелавших остаться неизвестными, выражала возмущение по поводу лимитированной продажи спиртного в гарнизоне.
— Это по твоей линии, — хмыкнул Лева и протянул ее начпо.
Тот встал и долго распространялся о политике Партии в области борьбы с пьянством. Зал грустно внимал, поскольку предстояло перестраиваться и активнее налегать на спирт.
В заключение Лева выразил удовлетворение проведенным мероприятием и заверил, что теперь такие собрания будут проводиться чаще, гласно и с ускорением.
— Ну, как? — поинтересовался он у начпо, когда зал опустел, и они направились к выходу.
— Хорошо, — довольно качнул тот головой. Поеду готовить отчет.
А поздно вечером, завершив все служебные дела, Лева с Васей, попарившись на ПКЗ в финской бане, пили из электрического самовара чай
— Грузинский? — спросил Вася, наполняя стаканы.
— Да нет, армянский, — ответил Лева, и оба вздохнули.
"День рождения"
— Так, чем сегодня будешь угощать команду? — говорит мне помощник командира Паша Малько.
Раздетый по пояс и в защитных очках, он стоит перед потрескивающим кварцевателем в медизоляторе и принимает подводный загар.
— На первое борщ по-киевски, на второе пельмени, — жужжа механической электробритвой, чуть подумав, говорю я.
— По киевски, цэ гарно, — бормочет врач Саша Руденко, дозируя оранжевые витамины для команды. — И чтоб непременно с чесноком.
На часах семь утра, где-то там вверху, над Бермудами в небе сияют звезды и у атоллов шумит прибой, а здесь вечная ночь и космическая тишина глубин.
Сегодня второй месяц плавания, а у меня день рождения, откуда и Пашин вопрос.
По существующей на корабле традиции, любой "родившийся", будь он офицер, мичман, или матрос, обязан заказать обед для команды из своих любимых блюд, а затем пройти торжественную церемонию.
— Ну, я пошел, — завершив процедуру, говорит Паша и бросает в рот горсть витаминов. — Щас озадачу интенданта с коком.
Затем приходит кряжистый замполит, усаживается в кресло рядом с доктором и кладет на столик машинописный лист со списком.
— Так, Николаич, выбирай, что будем вечером смотреть.
Я пробегаю глазами список и останавливаюсь на двух фильмах — "Кавказской пленнице" и "Мимино".
— Добро, — подкручивает казацкие усы капитан 2 ранга. — Пойдем, сполоснемся морской водичкой.
В тропических широтах жарко даже на больших глубинах, и в свободное от вахты время, все с удовольствием принимают душ. Океанская вода кристально чиста, придает бодрости и имеет целебные свойства. А если во время купания вырубить в душевой свет, то тела начинают едва уловимо фосфорицировать, от обилия находящихся в ней микроорганизмов.
— Да, такой водички за деньги не купишь, — довольно гудит Эдуард Иванович, поворачиваясь под упругими струями.
— Это, точно, — отвечаю я, чувствуя, как тело наливается бодростью.
Потом мы вытираемся разовыми полотенцами, одеваемся и идем "подышать" в курилку.
Там еще пусто, в систему вентиляции вставлена новая кассета и воздух первозданно свеж.
— Так сколько тебе сегодня стукнуло? — с наслаждением затягивается "Опалом" замполит.
— Двадцать семь,— разминаю я в пальцах папиросу и наклоняюсь к закрепленной на переборке электрозажигалке.
— М-да, совсем старый, — констатирует заместитель, и мы смеемся.
Потом следуют завтрак, заступление на вахту очередной смены и очередной день плавания. Крейсер следует на малом ходу по заданному курсу, и в режиме тишины прослушивает глубины.
В тринадцать часов поступает команда "первой смене обедать", и я, несколько волнуясь, направляюсь из турбинного отсека, куда зашел по делу, в расположенную во втором отсеке, офицерскую кают-компанию.
Там уже полный сбор. За центральным столом, в креслах, заместитель комдива (он старший на походе), командир и старпом с замполитом. По периметру — офицеры первой боевой смены.
Вид у всех живописный. Одни с блестящими, как кегли, бритыми головами, вторые с бородами, все без исключения загорелые и в походных кремовых рубашках, изукрашенных клеймами по количеству боевых служб.
При появлении новорожденного все хитро ухмыляются, а командир встает и направляется к "каштану".
— Вахтенный офицер! Всплываем на глубину 227 метров! — следует команда.
— Есть! — мигает рубиновый огонек лампочки.
Потом он садится на свое место и кивает в левый угол.
Из-за стола поднимается здоровенный рыжий минер, и со словами "руки!" — напяливает на меня голубую, ярко размалеванную лодочными живописцами, хлопчатобумажную рубаху.
После того, как я демонстрирую этот шедевр присутствующим, которым особо нравятся голые русалки на спине, замкомдива принимает от раскрасневшегося кока один из четырех испеченных тортов, и со словами поздравления вручает мне.
Вслед за этим штурман торжественно зачитывает соответствующую, удостоверенную корабельной печатью выписку, с географическими координатами места торжества и глубиной по числу лет, после чего все весело хлопают в ладоши.
— День рождения на Бермудах это здорово! — басит со своего места замполит.
Завершается торжественная часть вручением разного рода памятных сувениров, самый оригинальный из которых отсечная кувалда, и провозглашением заздравного тоста, с употреблением двойной нормы пайкового "рислинга".
Потом все отдают дань горячему борщу с натертыми чесноком булочками и пельменями.
— Везет тебе, — говорит вечером после фильмов, в курилке мой земляк, старпом Саша Ширяев — Вторая автономка, и уже день рождения. А у меня их десять, и все на берегу.
Тогда я не понял, в чем собственно везение.
А теперь, да. Он был самым праздничным и необычным. Ведь в Океане все не так.
"С легким паром"
Удобно устроившись в кресле вахтенного и забросив ноги на направляющую балку, я с интересом читаю "Караван PQ-17" Пикуля. Второй час ночи, на лодке тишина и убаюкивающее гудение дросселей люминесцентных ламп.
Внезапно у кормовой переборки раздается резкий зуммер отсечного телефона, я встаю, и направляюсь туда.
— Не спишь? — раздается в трубке загробный голос Витьки Допиро. — Пошли на дебаркадер, помоемся.
— Идет, — говорю я, и вщелкиваю ее в штатив.
Помыться стоит, тем более что мы готовимся к очередному выходу в море и целыми днями принимаем на борт различное оборудование, приборы, расходные материалы и продукты.
К тому же я подвахтенный, а рядом с лодкой, у причала, пришвартован заводской дебаркадер с отличными душевыми для гражданских спецов.
Достав из бортовой шкатулки у торпедных аппаратов казенное полотенце, мочалку, шампунь и мыло, я сую все в защитную сумку от противогаза, набрасываю ее на плечо и спускаюсь на нижнюю палубу.
Во втором отсеке, у пульта химического контроля, работают две молоденьких малярши, а рядом пританцовывает и скалит белые зубы, сменивший меня, вахтенный носовых отсеков, Славка Гордеев. Помимо обхода отсеков, в ночное время мы обеспечиваем все огнеопасные работы, которые ведутся на лодке.
— Видал? — подмигивает мне Славка и вожделенно пялится на обтянутый комбинезоном, пышный зад одной из девиц.
Я ухмыляюсь, молча показываю ему большой палец и ныряю в люк третьего.
Там меня уже поджидает Допиро, с такой же сумкой.
Мы взбегаем по звенящему трапу в центральный пост, где в окружении светящихся датчиков и мнемосхем скучает вахтенный офицер, и просим разрешение подняться наверх.
— Давайте, — значительно кивает тот головой, и мы исчезаем в шахте люка.
Наверху россыпи звезд, начался отлив и пахнет морем.
Сойдя по узкому обводу на трап, мы минуем караульную будку, с стоящей у нее "вохрой", с наганом в кобуре, и ступаем на широкий, заасфальтированный причал.
Несмотря на глубокую ночь, завод работает. В огромных, высящихся вдали цехах, мерцают вспышки сварки, слышны звон металла, грохот пневмомолотков и урчанье электрокаров. Родина укрепляет свой ядерный щит.
Миновав стоящую позади нас в ремонте лодку, мы подходим к ярко освещенной коробке дебаркадера. На нем расположены всевозможные мастерские и подсобки, в числе которых шикарная душевая для заводских рабочих.
Отдраив нужную нам дверь, мы спускаемся вниз и попадаем в обширную раздевалку. В ней, в ярком свете плафонов, белые шкафчики у переборки, мягкие маты на палубе и низкие длинные скамейки по периметру. Из-за неплотно прикрытой двери душевой, слышен шум воды, неясные голоса и выбиваются клубы пара.
— Во, кто-то уже моется, — говорит Витька и мы раздеваемся.
Потом я тяну на себя тяжелую дверь, мы переступаем высокий комингс, и обширная душевая оглашается пронзительным визгом.
Там, в молочном тумане, мелькают несколько розовых тел, и в нашу сторону летят мочалки.
— Ух ты-ы! — восхищенно гудит Витька, и тут же получает одной в лоб.
— Пошли отсюда! — орут из кабинок девицы и стыдливо прикрываются руками.
— Да ладно вам, — утирает с лица мыльную пену Витька. — Матрос ребенка не обидит. Ведь так, Валер?
— Ну да, — отвечаю я, и мы, посмеиваясь, семеним по кафелю в другой конец душевой.
Соседки, что-то бубнят, потом хихикают и, поддав напоследок пару, по одной выскальзывают за дверь.
— Хорошо помыться, мальчики! — весело кричит последняя.
— И вам не хворать, — бубнит Витька, намыливая голову.
Через полчаса, изрядно напарившись и ополоснувшись напоследок, мы возвращаемся в пустую раздевалку, в изнеможении опускаемся на скамейки.
— Хорошо, — говорит Витька, тяжело отдуваясь. — А у нас в Сибири, бабы между прочим, с мужиками моются.
— Иди ты?! — не верю я.
— Сам иди, — хмыкает приятель. — В деревнях.
Потом мы обсуждаем забавное приключение, хохочем и направляемся к своим шкафчикам.
— Твою мать! — выпучивает глаза Допиро. Рукава его робы и штанины, завязаны мокрыми узлами.
То же самое и с моей.
— Вот сучки, — шипим мы с Витькой, пытаясь развязать узлы. Но не тут-то было, они затянуты намертво.
Следующие полчаса, матерясь и действуя зубами, мы все-таки приводим робы в рабочее состояние, напяливаем их на себя и спешим назад.
— Ну что, как говорят с легким паром, — бормочет Витька, когда, добравшись до каюты, мы заваливаемся в койки.
— И тебе не хворать, — зеваю я, и мы проваливаемся в сон.
Крепкий и глубокий.
"ДМБ"
Придет весна, растает речка,
И ДМБ объявит Гречко.
(из военной поговорки времен застоя)
Майское утро субботы.
Казарменный городок купается в лучах весеннего солнца, вдали голубеет залив и зеленеют сопки. В режимной зоне, у уходящих в воду пирсов, дремлют черные тела ракетоносцев. Откуда-то доносит тягучий гудок рейдового буксира.
— Ну что, Валер, держи краба, — басит Витька и сдвигает белесые брови. — Глядишь, еще свидимся.
Рядом с нами, с увольняемыми в запас, прощаются другие ребята. Все пожимают друг другу руки, хлопают по плечам и широко улыбаются.
На "дембелях" блистающая золотом погон и нарукавных шевронов, отутюженная форма "три", первого срока, надраенные до зеркального блеска хромовые ботинки и черные щегольские бескозырки, с длинными муаровыми лентами и надписью "Северный флот".
Ребята оттрубили по три года и уходят на гражданку.
Смотреть на них приятно. Все рослые, как на подбор, уверенные в себе и солидные.
А моему набору служить еще полгода, что сейчас кажется целой вечностью.
Мы знаем, что в той, новой жизни, вряд ли встретимся и всем немного грустно. Будут еще новые встречи и друзья, но таких, как эти, никогда не будет.
Потому, что мы экипаж подлодки. Где все за одного и один за всех. Без дешевого пафоса и героики. Многие поймут это много позже, на гражданке, которая сейчас кажется такой желанной и заманчивой.
А пока мы радуемся как дети, и по — доброму завидуем ребятам.
— Ну что, кореша почапали?! — смотрит на часы здоровенный Колька Кондратьев.
"Дембеля" в последний раз окидывают взглядом кубрик, шлепают на затылки бескозырки, и прихватив чемоданы, вместе с нами направляются к выходу.
— Смир-рна! — бросает руку к виску дневальный, дверь выпускает группу и оглушительно хлопает.
Мы вниз не спускаемся, традиция, и возвращаемся в кубрик, к открытым окнам. На широком подоконнике одного из них, уже стоит наготове экипажная "Комета".
Как только открывается дверь подъезда и из нее возникает первый "дембель", Серега Антоненко давит кнопку и наступившую тишину взрывает марш "Прощание славянки".
Из подъездов близлежащих казарм появляются другие группы увольняемых, в воздухе возникают новые "славянки" и в окнах всех этажей гроздьями висят моряки.
-..р-раа!!! — мощно несется над заливом и в небо взмывают сотни чаек.
А группы увольняемых сливаются в одну, и парни, весело переговариваясь и изредка оглядываясь назад, широко шагают в направлении режимной зоны.
