С самого утра солнце припекало нас, темература поднялась до двадцати трех по Цельсию. А вот ленту он не снял.
Увидев меч в моих руках, он удивился. Вскочил, едва не споткнувшись, протянул руку.
— Откуда это?
— От морского верблюда, — глупо пошутил я, — Кажется, твое.
Он коснулся меча. Осторожно, словно тот мог раскалиться в моих руках. Нежно провел пальцем по лезвию, дыхнул на него, стер пятнышко тумана. Сталь довольно засверкала. Может, она еще надеялась... Как и я. Но Котенок вдруг стиснул зубы, отнял руку.
— В чем дело?
— Это не для меня.
Прозвучало сухо. Суше, чем песок у основания маяка в те дни, когда его не достают волны.
— Это твое, — я опять протянул ему меч, — Я просто нашел его только что. До того забыл совсем. Возьми его и делай, что хочешь.
— Что хочешь? — он задумчиво прищурился, глядя на солнечные блики, плывущие по лезвию и похожие на те блики, которые появляются на ребристой морской глади, — Это значит — убивать? Это моя профессия, Линус, убивать. Я был воином. Ты хочешь, чтобы я к этому вернулся?
— Ты остался воином. Но воин — это не тот, кто умеет только убивать.
— У воина ничего больше нет. Война — это его жизнь, огонь — его дыхание, свист стали — его ветер. Нельзя жить двумя жизнями сразу.
— Ты действительно становишься философом.
— Не смейся, Линус. Я не умел ничего больше. До тех пор, пока не оказался здесь. Я не умел любить. Ты хочешь чтоб я стал таким, как раньше?
— Звереныш, мы уже говорили об этом, — я погладил его по плечу.
— Да.
— Воин умеет не только убивать. Человек, который убивает — убийца. Воин — человек, который несет в себе что-то. В сердце. Способность переступить через себя.
— Я не понимаю.
— Отказываться от того, что рядом, от того, что хочется. Человек, который способен подставить свою грудь чтобы спасти того, кто стоит за его спиной.
— И при этом убивать. Уничтожать целые города.
— Да, — мой голос показался эхом его голоса.
— Вы... герханцы... Непонятные люди. Вы можете быть воинами и в то же время быть не ими.
— Можем быть не только воинами, — поправил я.
— Угу. У нас не так. У нас есть воины — те, кто достоин добывать жизнь для своего народа и есть те, кто к ним не относится. Они обычно умирают первыми. Имевший близость с мужчиной — не воин.
— О простом поцелуе ты говоришь так, что!.. — я осекся.
— Линус. Линус. Линус.
Он положил голову мне на плечо. Ему должно было быть чертовски неудобно — я был куда выше ростом и он едва доставал.
— Ладно, я все понимаю. И в самом деле, у нас все иначе. Воины могут быть писателями или поэтами. Или скульпторами. Или еще кем-то. И там позор на себя навлечь можешь только ты сам, а не твое сердце.
— Ты красиво сказал.
— Там любовь — это любовь, а не строчка в свитках с родовыми правилами, — я машинально стал его баюкать, слегка покачивая. Котенок тихо замурлыкал от удовольствия, — Там люди любят друг друга и никто не может сказать, что
чье-то сердце ошиблось. Любовь не может быть позором, малыш. Чем угодно, только не позором. Мужчина может любить мужчину. А женщина женщину. Это жизнь. Если начать решать за свое сердце, жить будет куда как труднее.
— Мне сложно это представить... — пробормотал он.
— Также, как и светящееся море.
— Также, как и море.
— Люди, которые умеют убивать, иногда умеют и любить. А тот, кто умеет любить, тот всегда будет свободен. Может, поэтому мы все так любим Космос. И море. Это тоже свобода. Свобода сердца выбирать любое направление и глубину. Не тащиться по течению, лавируя между острыми камнями придуманных кем-то давно слов, обтертых и бесполезных. Плыть. Лететь. Нести свою жизнь вперед.
— Ты поэт.
— Я был им раньше.
— А сейчас?
Я провел пальцем по его щеке, потом коснулся лбом носа.
— Нет.
Мы словно танцевали. Два шага туда, два обратно. Поворот. Одну руку я положил Котенку сзади на талию, другую на левое плечо. Волны были нашим оркестром. Они шуршали за пределами маяка, но мы слышали их так, будто нас от них ничего не отделяло. Два шага. Два шага. Сперва медленно, я укачивал Котенка на руках, потом быстрее и быстрее. Он пошел за мной, следуя моим шагам, выпрямился, стал чувствовать ритм. Старая герханская джамма, которую я не танцевал уже лет десять. Два шага... Поворот... Два шага... Вечное движение, подчиненное плавному и на первый взгляд незаметном ритму. Упорядоченный хаос. Систематизированная энтропия.
Котенок двигался легко, невесомо, порхал. Платье было немного узковато для него, но я старался не делать широких шагов чтоб он поспевал за мной.
— Почему ты перестал писать?
Это был уже не шорох волн. Да волны никогда и не бывают такими любопытными.
— Потому что, — ответил я, — Раз-два... Раз-два... Налево. Отлично. На Герхане много виноградников. Там делают лучшее во всей Вселенной вино. У нас тоже были виноградники и вино ван-Вортов славилось далеко за пределами Герхана. Я любил его. А потом... Мутировавший вирус, кажется откуда-то с Венеры. Лозы стали сохнуть и осыпаться. Виноградные кисти становились серыми, жухлыми. Корни гнили в земле. С тех пор у нас больше не было урожаев. Не потому, что мы так захотели, а потому что исчезли виноградники. Когда перестаешь писать... — петь, рисовать, творить, не важно — ты делаешь это не потому что так решил или появилась причина сделать именно так. Это
происходит проще и внутри. Что-то осыпается, сохнет. И корни гниют. И ты уже чувствуешь себя слишком старым чтобы вновь посадить лозу.
— То, о чем ты говорил. То, что с тобой случилось раньше. Ты не хотел мне об этом рассказывать... Из-за этого?
— Скорее из-за меня, — улыбнулся я.
— Это была любовь? — жадно спросил он, — Скажи мне. Ты любил кого-то и... Все из-за этого? Ты ведь не случайно
приехал сюда. Ты не тот человек, который любит одиночество, Линус. Ты говорил, что бежал. Бежал от себя. Почему?
— Я тебя заинтриговал, да? Извини. У нас, старых графов, часто бывают страшные тайны, которые интригуют окружающих. И окружающие долго гадают, какие грехи оставили клеймо на нашей молодости, что скрыто в нашей памяти... Это непременный атрибут вроде гремящих цепями привидений в наших родовых замках.
— Ты смеешься, Линус.
— Да. Я разучился плакать.
Джамма — непростой танец, особенно для начинающих. В нем много неожиданных шагов, а ритм красивый, но сложный, как ветер в кронах, его нелегко поймать. Мы танцевали, двигаясь сложной спиралью по комнате, Котенок осторожно держался за мои бедра, предугадывал каждое движение. Он не сбился ни разу, хотя до этого никогда не танцевал. Может, для него это было что-то большее, чем просто танец.
— Ты всегда пытаешься смеяться, когда хочешь плакать.
— Я вечный паяц. Смеяться с кислой миной — моя работа.
— Ты не такой.
— Такой, малыш, такой. Пью вино, дурно вальсирую, философствую, глядя на звезды, дерусь на дуэлях, вскруживаю головы на придворных балах, отпускаю сальные шутки, читаю стихи... Слишком взаламошенный чтобы когда-нибудь стать нормальным человеком, слишком напыщенный и блестящий чтобы быть незамеченным. Это работа паяца. Кривляться, плакать, смеяться.
Джамма сменила ритм, движения стали плавными, но с резкими окончаниями. Котенок не отставал от меня. Я чувствовал лбом завитушки его волос.
— Ты врешь, — сказал он, дыхание его ускорилось, — Ты все врешь.
— Это тоже входит в мою работу. Врать, лгать — окружающим, себе...
— Ты прячешься.
Я помотал головой. Кудряшки защекотали лицо.
— Да, Линус. Ты прячешься от меня. Но я не знаю, почему. Ты боишься.
— Нет. Ничуть. Я расходовал свои запасы страха слишком неэкономно. У меня ничего не осталось.
— Каждый раз, когда меня видишь — боишься, — он упрямо боднул лбом, — Страх внутри тебя. Я чувствую это.
В висках потяжелело, голову стало клонить вниз.
— Ты слишком самоуверен для варвара.
— Наверно.
Я прокрутил его, подол платья взметнулся вверх, закружился изломанным куполом. Котенок грациозно закончил фигуру, не теряя равновесия, скользнул обратно чтобы снова оказаться в моих объятьях. Джамма подходила к концу. Ритм ускорялся, разваливался, но вместе с тем оставался красив. Красота в хаосе, который только на первый взгляд кажется бессмысленным. Красота звенящего по камням ручья. Красота волн, захлестывающих берег. Неровные осколки алмазных граней в куске руды. Прекрасное в хаотичном. Подчиненное красоте безумие.
Два человека танцевали, отделенные от окружающего мира куполом прозрачного стекла. Две крошечные фигуры, двигающиеся в такт. Бессмысленное, бесполезное действие. Танцевать на верхушке маяка под звуки морского прилива.
Безумие.
Влюбиться в молодого варвара наверно тоже безумие. Правда, Линус?
— Я люблю тебя, Линус.
И джамма сломалась. Запрыгала, как цыпленок с переломанной ногой, звякнула разбитыми медными тарелками, перекосилась. Я еще продолжал фигуру, пытался нащупать ногами опору, но чувствовал — танец тонет, ломается. Заныло в позвоночнике. Котенок попытался было продолжить, но, чувствуя, что я останавливаюсь, тоже замер. Мы стояли неподвижно. Джамма была непоправимо испорчена, хаос рассыпался.
— Котенок...
Вместо ответа он поцеловал меня в подбородок. Губы у него были мягкие и очень холодные. Почти ледяные. И я почувствовал, как ноющее ощущение в позвоночнике расползается, пропитывает меня. На лице появилась липкая мерзостная испарина. Совсем слабеешь, старик Линус, где твоя выдержка...
Я выпустил Котенка, сел на лежанку. Бутылка стояла рядом, та самая, которую я принес вместе с мечом. Пробка была снята, горлышко тускло блестело. Как готовый к употреблению снаряд, терпеливо ждущий своей очереди.
Я налил в стакан — медленно, так чтоб струя была не толще мизинца — потом также выпил все до дна. У вина был непривычно терпкий и тяжелый запах, я подавился, но пить не перестал. Котенок внимательно смотрел на меня, не делая попытки прикоснуться. Он просто изложил факт и теперь ожидал моей реакции. По-варварски просто. Никаких многоходовых интриг, никакого романтического напыления, никаких придыхов. "Я люблю тебя Линус" — и все. Больше и не надо.
"Достаточно, — сказал Линус-два. У него был голос человека, который рано постарел, тихий как редкий осенний дождь, лижущий стекло, — Даже чересчур. Давай. Ты знал это и ты ждал этого. Теперь действуй."
"Сволочь," — процедил я ему, уже чувствуя, что вместо голоса во мне осталась сухая, с пылью по углам, пустота. Ответить было некому.
— Котенок...
Даже голос предал меня. Треснул, сломался, оставив острые зазубрины. Я попытался вложить в него чувство, нежность, но он прозвучал, как с записи на старом фонографе — сухо, остро. Не мой, чужой, совсем чужой голос...
Он молчал. Космос, почему же он все время молчит... Стоял, ждал моих слов. Безропотно. Глаза не опущены, они следят за чем-то за пределами купола. Может, за бабочкой или гребешком. Две зеленые льдинки с трещинками.
Я облизнул губы. Ложь, накапливающаяся на языка, высушила их, вытянула влагу.
— Малыш мой...
Я протянул руку, но он не шелохнулся — не отстранился, но и не сделал шага навстречу. Подол черного платья шуршал вокруг его ног, наполненный ветром.
— Что ж такое... — я засмеялся, смех полез старыми ржавыми пружинами.
— Опять страх, — сказал Котенок. Вроде бы он не приближался ко мне, но его лицо внезапно оказалось так близко, что я замер, зачарованный, — У тебя страх в глазах.
Я сделал самую глупую вещь, которую мог бы сделать — прикрыл глаза, провел по ним пальцами. Стирал. Глупо, как глупо. Котенок взял меня за руку, легко, очень легко, притянул к себе, поцеловал. След поцелуя загорелся на моей коже. Я глубоко вздохнул. Знакомое ощущение жжения внутри — когда кончается в легких воздух и надо выныривать на поверхность чтобы сделать глоток. Чтобы не уйти окончательно в черную бездну, откуда уже не выберешься. Легкие горят, истекают кровью и желчью, хрипят, разрываясь — им нужен только глоток воздуха, один маленький, крошечный, крошечный глоточек... В мозг вместо кислорода идет черный яд, разрывающий голову и звенящий перед глазами серой мошкарой.
Я взял бутылку. Стакана на этот раз брать не стал. Коснулся губами горлышка, сделал несколько больших, долгих глотков, опустошив бутылку почти наполовину. Со стороны это должно было напоминать длинный страстный поцелуй. "Что ж, тренироваться на бутылках будет безопасней".
Потом я открыл глаза. Котенок смотрел на меня, едва наклонив вбок голову. Ждал.
— Он был моложе меня, — вдруг сказал я, гладя пальцами гладкое и приятное стекло бутылки, — Почти на двадцать лет. Когда я стал капитаном, он только начал учиться. Да, он был герханцем. Мы встретились с ним во время одной операции на планете, чье название тебе все равно ничего не скажет. Кто-то шустрый успел поджечь один из двигателей его флайта, он упал далеко позади линии фронта. Хотя что такое линия фронта... Он выжил один. А я спас его. Расстрелял весь боезапас, потратил почти все топливо, но вытащил его оттуда. Мы ушли — на едва живом корабле, он раненный, я едва живой от перегрузок и напряжения. Жесткий, тяжелый бой. Его звали Элейнор, он был из очень древнего и очень уважаемого герханского рода.
— Элейни.
— Да. Так я называл его. Элейни. Это женское имя, но оно шло ему.
"Я люблю тебя, Линус".
— Я был старше него и уже тогда более чем известен — и на Герхане и за его пределами. А он был молод и смотрел на меня так, как я когда-то смотрел на своего брата.
Почти пустая бутылка качалась в моих руках. Я с отвращением посмотрел на вино, сделал два глотка, вытер мокрые губы тыльной стороной руки, выдохнул.
— Он любил меня. Так бывает, Котенок. Он был слишком молод, а я был слишком большим идиотом чтобы вовремя сообразить, куда это нас заведет. Один из тех романов, которые вспыхивают десятками в молодости, а позже вспоминаются лишь отдельными эпизодами. Усыхают до размеров пожелтевших от времени стереографий. А я был сволочью и идиотом. Самодовольным молодым ублюдком, которому все слишком легко давалось чтобы он хоть раз озаботился забить свою голову чем-то кроме войны, балов и разврата. Блестящий офицер с Герхана, перспективный баловень судьбы. Мерзкая картина? Она перед тобой, — я сделал жест, но он получился коротким из-за зажатой в руке
бутылки, — А он любил меня. Так, как умеют любить только в шестнадцать лет. Да, Котенок... Не надо, не смотри на меня, дай мне закончить. Тогда сможешь сказать мне все... Он полюбил меня. У нас был роман. Не очень долгий, в то время я не позволял себе долгих романов — они быстро приедались, а я никогда не мог усидеть долго на одном месте. Меня тянуло то в одну сторону, то в другую, как полоумного мотылька, бросающегося то на один огонек, то на другой. Это не было не для кого секретом — на Герхане такие романы вспыхивают часто и не вызывают ни у кого удивления. Нам даже прочили блестящее будущее, я — талантливый, взбирающийся все выше офицер, он — еще юный, но тоже стремительный, яркий, вдобавок из известнейшего рода. Его предки делали судьбу Герхана, власти у них под час было больше, чем у Императора. Я подходил им, а это уже было хорошим знаком... Наверно, так и могло получиться.
