— Давай, давай, — подбодрил Голес. — Выходи.
Кто-то приближался с той стороны быстрыми деловитыми шагами, и я медлил, поджидая его ("Господи, помоги мне, пожалуйста, помоги!"), потому что лишь в этой маленькой комнатушке, впритык забитой мебелью, дознавателю было совершенно некуда сбежать. Рискнет ли он стрелять? Вряд ли. Тогда его просто не выпустят, зажмут здесь и порвут на части.
Дверь распахнулась, и на пороге появился свинья Лемеш в расстегнутом белом халате, из-под которого выглядывала полувоенная форма с желтым значком радиоактивности на груди. "Тебя мне не хватало!" — чуть не заорал я прямо в его круглую физиономию, от которой так и разило энтузиазмом. Но Лемеш не дал мне издать ни звука.
— Чего стряслось-то?! — гаркнул он, быстро обскакав взглядом помещение. — Где мелкая?
Я выдохнул, сообразив, наконец, что он — и есть тот человек, которого прислала Мила. Естественно — а почему нет?
— Чего застыл? — сказал мне Лемеш и кивнул на дознавателя. — Это что за хмырь в лаборатории? Э, дядя, документы-то покажи, — он повелительно вытянул вперед ладонь, отодвигая меня, как куклу. — Ты на меня не зыркай, вижу я твою форму, да мне по барабану — я документы хочу. А ты, — его добродушно-язвительные глазки скользнули по мне, — вали-ка в коридор, сейчас Мила придет, будешь с ней объясняться...
Я кинулся бежать, не дав ему досказать фразу.
Сейчас мне кажется, что, веди себя Лемеш как-то по-другому, без агрессии, спокойно и интеллигентно, моя жизнь запросто могла закончиться где-нибудь в Управлении Дознания, в кабинете со столом в виде буквы "Т", и в уголовном деле появились бы лаконичная запись: "Скончался во время допроса от острой сердечной недостаточности". Но мне повезло. Я услышал, как хам и свинья (здорово все-таки, что пришел именно он!) сделал шаг в глубину комнаты, продолжая говорить:
— Ну, ну, ты куда полез, что там у тебя?..
А потом грянул выстрел.
Прежде я никогда выстрелов не слышал, но сразу же догадался, что у Голеса сдали нервы. Это была мгновенная догадка — потому что в следующую секунду пуля срикошетила от противоположной стены коридора и чиркнула меня по щеке, оставив сразу запылавший след. А еще спустя один удар сердца в комнате номер триста семь загрохотало, и Лемеш крикнул: "Ах ты мразь, стрелять вздумал!".
Ко мне по коридору уже топали два охранника в рыжих, как ржавчина, спецовках, а с другой стороны, сжимая у груди руки, бежала в развевающемся халате Мила.
Лемеш выглянул, с досадой потирая ребро правой ладони:
— Аптечка поблизости есть?
— Руку ушиб?! — девушка затормозила возле него и поглядела на меня. — Эрик, что у вас на лице?..
— Руку, руку, — проворчал Лемеш, обращаясь к охранникам. — Я его убил, похоже. Не рассчитал. Он тут палить задумал, еще бы немного — и конец моей черепушке.
Ребята в рыжем вприпрыжку просочились в кабинет, а хам и свинья, которого я уже не считал хамом, а уж тем более — свиньей, неожиданно мне улыбнулся:
— Нет, ты веришь — он палить вздумал!.. — голос его выдал остаток дрожи. — Я чуть в штаны не наложил. Пойду, приму сто грамм в честь подвига. Ой, черт, и правда ведь чуть не наложил... — он заржал. — Вот вони-то было бы!..
Выглянул охранник, с уважением поглядел на Лемеша, пожал плечами:
— Как есть — трупешник. Чем это вы его так?
— Да рукой! — рявкнул мой весельчак, встряхивая в воздухе травмированной кистью. — Руками надо уметь работать, юноша, а не языком! А можно и ногами, если руки заняты. К примеру, напали на тебя в туалете... Ладно. Пошел лечиться, — и он удалился, чуть горбясь, на подгибающихся от пережитого страха ногах.
— Внимание, всем, — громко сказала трансляция над нашими головами. — Специалистам, имеющим допуск по форме сорок три, собраться секторе два! Внимание, всем...
... Я стоял перед огромным зеркалом и прикладывал к ссадине на щеке смоченную перекисью водорода вату. За моей спиной покаянный Борис курил, прислонившись к кафельной стене, и все пытался встретиться взглядом с моим отражением:
— Да ты понимаешь — страшно! Вывел я ее, а она — бежать, и орет при этом: "Он псих, он псих!". Я и испугался.
— Бросил ребенка наедине с сумасшедшим, — заметил я.
— Но ведь ты там был!
— Да он и меня мог... Если бы не ваш Лемеш.
— О-о, это да, — одобрительно покивал Борис. — Он у нас когда-то в войсках внутренней безопасности служил, реакция у него мгновенная... Мила теперь на меня злится, — заключил он. — А у меня к ней намерения серьезные.
— Да? — я обернулся.
— А что? — он неловко усмехался. — Пусть с ребенком, неважно. Я люблю маленьких.
— Кто ж их не любит, — я вернулся к своему занятию. — А Мила как? У нее тоже намерения серьезные?
— Да ну тебя, — он весело отмахнулся. — Ты что! Сдался я ей — она же свой идеал ищет. Так и будет искать... до пенсии.
Не знаю, зачем я прицепился с расспросами — Мила мне хоть и понравилась, но не до такой степени, чтобы совать нос в ее личную жизнь. И все-таки в рассуждениях Бориса меня что-то задело — так, слегка.
— Пойду, — он бросил окурок в круглую урну, — помирюсь, что ли, если она еще не удрала.
Странно все-таки — никакой паники, люди даже пытаются шутить и разговаривать о посторонних вещах. Может, не все еще так страшно, и тревога ложная? Может, и нет здесь никого?..
Я умылся холодной водой, вспомнив вдруг о злосчастной куртке, оставшейся в туалете Управления Дознания — с нее и началась цепь всех этих случайностей. Именно случайностей, которые, сложившись вместе, вызвали какую-то цепную реакцию в моей судьбе, и я не знал, ожидать ли теперь взрыва.
Надо было найти Трубина, все рассказать и попроситься, наконец, на волю. Хватит приключений.
Нервное напряжение немного отпустило — я захотел спать. В подвальном туалете было тепло, вентиляторы нагнетали откуда-то пахнущий машинным маслом разогретый воздух. Я причесался, отряхнул брюки от какого-то приставшего сора и вышел.
Коридор совсем опустел. Мила была здесь — и уже собиралась стартовать куда-то, повеселевшая. Меня забавляет такая порода женщин, делающих все вечно на бегу — они и спят, наверное, шевеля ногами, как кошки. Видели, наверное: коту что-то снится, и он лежит, дергая лапами? Вот такого кота и напоминала мне Мила. Вечно бегущего.
— Нашла девочку? — я решил перейти с ней на "ты", все-таки я на несколько лет старше. — Все нормально?
— Угм, угм! Нашла, то есть она сама нашлась, за статую забилась... — она на ходу весело потрепала меня по щеке, нечаянно задев ссадину. — Потом, Эрик, все потом!
— Мне нужен твой отец...
— Слушай, мне сейчас некогда, я не знаю, где мой отец, сама только от начальника вышла, а тут такая заваруха, я уж звонила, искала, только папа, наверно, занят... приходи завтра к вечеру в гости, тогда и поговорим, ладно? — она уже включила двигатели своего тела, но вдруг остановилась. — Как интересно! А ну-ка, улыбнись.
Меньше всего мне хотелось сейчас улыбаться, но я послушно растянул губы и ждал, чем все кончится.
— Интересно! — Мила удивленно хлопала глазами. — Знаешь, только не смейся, мой ребенок на тебя похож. Странно... я думала — на мужа, а она — на тебя. Разве так бывает? — глаза сделались лукавыми. — А может, мы встречались с тобой раньше?.. — смех. — Ах, извини. Лезет из меня иногда какая-то пошлость.
Я улыбнулся — на сей раз искренне:
— Прощаю — если позволишь мне еще с ней поболтать. На редкость умная девчонка. Можно сказать, спасла меня.
— Да она же где-то здесь... — Мила огляделась. — Только что была. Эй, малявка!.. Странно. Ну, наверное, играет где-то. Она всегда так. Пойду, заодно, кстати, поищу. Еще увидимся! Это ненадолго, наверное, — она махнула мне рукой и пошла быстрым шагом прочь, заглядывая по все двери подряд.
Я остался в коридоре один и сразу, не успев еще забыть смешливых глаз Милы, увидел первого постороннего.
Позже я не раз вспомню этот момент встречи с ч у ж и м: он выскочил из двери с табличкой "Лаборатория высоких частот", посмотрел налево, направо, словно собирался переходить дорогу, и рванул прочь, роясь на бегу в карманах. На нем были странные штаны — синие, из плотной ткани, и такая же куртка, только с черным меховым воротником. Я успел разглядеть очки на его встревоженном, каком-то смазанном лице, и полосатый свитер, поверх которого, на груди, болталось в черном чехле что-то непонятное — прибор с антенной, совсем небольшого размера, буквально с пачку сигарет.
— Эй! Стой! — я побежал за ним, почти не надеясь догнать — с одним-то глазом. — Стой! Ты что здесь делаешь?!..
В том, что он — посторонний, я нисколько не сомневался, слишком уж необычно он выглядел. Дело даже не в одежде, просто взгляд у него был странный, диковато-ошарашенный, как у человека, впервые оказавшегося в незнакомом месте.
— Стой!
Мы вылетели за поворот коридора, миновали статую Основоположника с опустевшим дежурным столом, и незнакомец неожиданно завозился у какой-то низкой двери, похожей на служебный вход для электриков. Это и был служебный вход — я добежал до него как раз в тот момент, когда дверца хлопнула у меня перед носом, явив табличку: "Посторонним вход воспрещен!". Дернул — не подалась, заперли изнутри. Я приложил ухо: там убегали, звонко стуча подошвами по бетону.
Я выпрямился, еще задыхаясь. Никого вокруг не было, ни одной души, и никто не высунулся на мои крики. Я скорее почувствовал, чем понял — подвал опустел, всех собрали в каком-то другом месте, бросив меня здесь одного.
А девочка?.. Мила нашла ее и снова потеряла. Вечно бегущая мама и вечно теряющийся ребенок — интересное сочетание. Но где она сейчас?
Я вернулся на прежнее место, к кабинету триста семь, и заглянул. Комната была пуста, на столе россыпью валялись цветные карандаши и лежал детский рисунок: три фигурки, две больших и одна маленькая, стоят, взявшись за руки, а вокруг них только красные флаги и солнце.
— Маленькая! — позвал я, спохватившись, что не знаю, как зовут девчушку. — Ты где?..
Ответом была глухая тишина. Даже Борис куда-то делся.
Постояв над рисунком, я взял его в руки, и тут же мгновенная картинка прошила мой мозг насквозь, словно удар током: лицо Милы с закрытыми глазами, голова по белой подушке катается туда-сюда, и выражение то ли страдания, то ли удовольствия на этом молодом симпатичном лице как-то связано со мной...
Включилась трансляция, и ее голос (продолжение картинки) громко, задыхаясь, умоляюще проговорил:
— Папа, отзовись, это Мила! Папа, пожалуйста! Где все? Где ты?.. Папа, это Мила, позвони на Центральный!..
Я замер. Предчувствие опасности заставило мое тело окаменеть — опасности, которую я не понимал. Что-то произошло, какая-то мощная машина сошла с дороги и ухнула в кювет, а я ничего не мог сделать, только стоять и слушать, как Мила умоляет сначала отца, а потом хоть кого-нибудь ответить.
Потом я очнулся и положил рисунок на место. Надо идти наверх, там Трубин, Полина, там висит на вешалке моя одежда, да там просто — небо, раннее утро (часы на стене показывали половину шестого), люди, наконец.
Возле лифта, прямо на полу, валялись несколько листков с машинописным текстом, я поднял один из них и прочел заглавие: "Приложение Љ 5 к Моральному кодексу, дополненная выписка", а ниже, строго по пунктам, было расписано, как можно и нельзя вести себя на рабочем месте. Мне врезалась в память одна строчка: "Попытка использования непричастных к основному служебному процессу лиц в целях улучшения своего должностного положения или для материальной выгоды квалифицируется как аморальный проступок третьей степени. В зависимости от причин требует психологической обработки по методу Штрауса-Ромме в течение трех-пяти месяцев либо передачи в ведение Управления Дознания как уголовно наказуемого действия". Я усмехнулся. Написано было немного неуклюже, но удивительно точно — если вспомнить Голеса.
Нажимая кнопку вызова, я все еще читал. Там было и обо мне: "Сообщение кому-либо информации, касающейся третьих лиц и содержащей сведения, ложно порочащие этих лиц, квалифицируется как аморальный проступок третьей степени. В зависимости от причин требует психологической обработки по методу Вышковского в течение шести-восьми месяцев либо передачи в ведение Управления Дознания в случае, если сообщенная информация реально повредила упомянутым третьим лицам".
Вот-вот, в зависимости от причин...
Гудения лифта все не доносилось. Я стукнул по кнопке, прислушался. Ничего.
Интересно, в чем заключается этот метод Вышковского? Электрошок какой-нибудь, чтобы неповадно врать было? Или долгие беседы с умным доктором в обшитой пористой резиной комнатке, в которой можно кричать, сколько угодно — все равно никто не услышит?..
Я представил себя в этой самой комнатке и ужаснулся. Ведь справедливо будет, заслужил я такую кару, а все равно жутко, и думать об этом не хочется...
Из недр коридора донесся топот, хлопнула дверь, и все стихло. Значит, в подвале все же кто-то есть?
Я снова прислушался. Гудения не было. Лифт мертво стоял где-то между этажами, сломанный или специально выключенный, чтобы никто не мог выбраться из этого царства одинаковых дверей и белого безжизненного света. Хорошо еще, не все двери заперты, а в комнатах есть телефоны — к одному из них, все в ту же триста седьмую, я и направился, настороженно озираясь и ожидая каждую минуту сюрприза. Незнакомого лица, например.
На Центральном долго не отвечали, и телефонистка с профессионально равнодушным голосом уже начала было объяснять мне, что номер "временно не задействован", как вдруг новый голос прорвался сквозь ее плавную безликую речь и заорал:
— Эрик!..
Вежливая девица сразу отключилась.
— Да, да, это я! Мила — ты?
— Ну, а кто еще! — она то ли рыдала, то ли смеялась от радости. — А я в шкафу сижу, пока выбралась, пока подошла...
Я вспомнил рассказ дознавателя о несчастной девушке, которую прятали в шкафу от инспектора, и спросил:
— Почему в шкафу?
— А мне что, жить надоело? Отсюда не выйти... — на все-таки плакала. — Эрик, ради Бога — где девочка? Скажи, что она с тобой! — в голосе проскользнули истерические нотки.
— Здесь ее нет... — на всякий случай я прислушивался, не донесется ли до меня детский голос.
— Господи!.. — Мила залилась слезами. — Ну, всегда она так! Вечно ее ищу!.. Прячется где-то, думает, все это игра такая... Эрик, пожалуйста, ну посмотри там, может, она все-таки... Эрик, ты слышишь? Ты здесь?! — голос в трубке запаниковал.
— Здесь, здесь! — торопливо подтвердил я.
— Ты звонишь из моей комнаты? Да? Не можешь подняться наверх? Лифт уже заблокирован?..
— Да. И тут какой-то человек, он убежал в дверь, куда посторонним вход воспрещен... Мила! А с тобой там что?..
Она помолчала какое-то время, потом медленно ответила:
— Сейчас смотрю в окно... Много чужих, очень много... Ай! Пациенты тащат врача, тащат, понимаешь, их человек шесть, а он один!.. Машина дознавателя стоит пустая, дверца водителя открыта, и там, кажется, кровь... Где все наши? Двести человек! Куда они делись?..
