Никто не дернулся. Все смотрели на полковника и ждали, что будет дальше. А потом зазвонил телефон и звонил так долго, что на мерзкий навязчивый звук просто перестали обращать внимание...

Группа капитана Райдмана была обнаружена в семь часов утра у Западного КПП. Грея дыханием красные замерзшие руки, одиннадцать измученных людей стояли в кружок и надрывно весело хохотали над каким-то дурацким анекдотом про тещу. Один из них был очень бледен, почти терял сознание, и его бережно поддерживал под руку кто-то маленький, в длинной, не по размеру, мужской ватной куртке. Человечка можно было принять за мальчика, если бы не две светлые косички, смешно торчащие из-под его грубой вязаной шапки, но на это поначалу никто даже не обратил внимания.

Все только и говорили, что о внезапном помешательстве полковника и о том, что по его вине так и не была запущена ракета класса "Тарантул". Строили догадки, что послужило тому причиной и о каком таком "заложнике" твердил сошедший с ума офицер, пока его вели под руки в медицинский изолятор.

А через сутки кончилась война, и все эти мелкие детали просто потеряли свое значение".

* * *

Маленький Юрка, наконец, заснул, и Аля вышла из комнаты, укрыв его до подбородка одеялом. Евгений прятал в спальне подарки и, заслышав шаги жены, смешно заметался с каким-то блестящим свертком в руках. "Не смотрю, не смотрю, — улыбнулась Аля и отвернулась к темному окну. — Прячь на здоровье".

Несколько секунд еще шелестело и шуршало, потом голос мужа окликнул ее сзади: "Ну, вот и все. Презенты упакованы. Что там Юрка? Успокоился?". "Да, успокоился, — Аля расслабленно опустилась в глубокое мягкое кресло. — Что-то с ним непонятное делается, Жень. Я просто теряюсь. Все время о каком-то человеке... ну, будто он болтает с ним, вопросы задает.... Помнишь тот случай с табличкой?.. Либо наш ребенок — ясновидящий, либо я — испанский летчик". Евгений подошел к ней и уселся по-турецки на узорчатый палас: "Скорее всего, ни то, ни другое. Ясновидения не существует. А у ребенка просто богатое воображение. В тебя уродился, ты ведь у нас — личность творческая... Что касается таблички, то он мог просто догадаться. Или кто-то ему раньше объяснил". Аля покачала головой: "Не знаю, Жень. Мне как-то тревожно. Все было нормально — и вдруг... Ты его, главное, не ругай. Он и так плачет. Для него ведь все серьезно, он верит в то, что говорит".

Евгений молчал и думал о сыне. Действительно, странным стал мальчишка. Слова какие-то прорываются, которых он никак в силу своего возраста знать не может. Вчера, например, играл себе спокойно в солдатиков, возился с какими-то игрушечными машинками и вдруг поднял голову и явственно произнес: "Я понял, почему твоя "ка-ше-эмка" не заводится, ты свечи забыл вставить, чукча!". Или тот случай с табличкой... но это вообще ни в какие ворота не лезет. Необычное всегда пугает. А когда необычное — твой собственный ребенок, страшно вдвойне. Может, к детскому психиатру его сводить? Пусть проверят, все ли шарики на месте, пока не поздно...

"Чего замолчал? — поинтересовалась Аля, рассматривая дырку на коленке своих джинсов. — Не молчи. Мне неуютно, когда ты молчишь. Расскажи что-нибудь". Она казалась грустной и озадаченной, и Евгений вдруг с болью заметил маленькую морщинку у нее на лбу, между бровей, совсем почти незаметную, но уже неизгладимую. В двадцать три года это еще не признак старости, просто она много хмурится и очень редко смеется от души, как раньше. Строго говоря, она вообще не смеется, разве что сын выкинет что-нибудь, а так — нет, только улыбается. И невозможно расшевелить ее, заставить совершить безрассудный поступок, даже просто выругаться, если надо. Вежливая, корректная, спокойная. Разве такой она была в тот далекий год, когда они чуть было не расстались навсегда?..

"Что бы тебе рассказать... — Евгений задумался и взъерошил свою густую светлую шевелюру. — Ну, вот, например. Поехали мы как-то с партнером в баню, а он — финн, и к нашей русской бане просто не привык...".

Аля слушала внимательно, но, если бы в тот момент ее спросили, что именно она слышит, она бы ответила: "Странный звук. Как будто по полу двигают стулья, а потом рассаживаются и разговаривают. Люди. Много людей...".

ЧАСТЬ III.

Сбой в пространстве.

Актовый зал был полон. Тут еще пахло краской, у дальней стены валялась забытая всеми деревянная лестница и стояли какие-то грязные ведра со свисающими через край тряпками. Был вечер двадцать седьмого мая, четверга. Часы на руке майора Голубкина показывали двадцать два пятнадцать.

— Жуть в полосочку, — буркнул майор, усаживаясь рядом с верным Лешей как можно дальше от сцены, где уже поставили стол и стулья для командования части. — Все нормальные люди ложатся спать, а в Стране дураков начинается рабочий день.

Алексей кивнул:

— Сдается мне, Юр, что сегодня Страна дураков вообще не успокоится. Крюгер так и летает, хлопая перепончатыми крыльями. Говорил я Таньке, что это сам Сатана, да она мне не верит.

Впереди, в трех рядах от них, виднелись среди одинаковых стриженых голов два девичьих затылка: один молочно-белый, весь в рыжих завитках, перечеркнутый тонкой золотой цепочкой, а второй бежевый от загара, русый, аккуратно причесанный, с косой, свернутой в тугую улитку. Девушки напряженно шептались, не обращая ни на кого внимания. Лишь один раз Аля обернулась и бросила назад лукавый взгляд заговорщика, полный какой-то зловещей тайны.

— Ой, чует мое сердце, — заметил Голубкин, — что выкинут они нам завтра фокус. Ты посмотри, какая бурная деятельность. Сашка с шести часов все носится, один раз только зашла, да и то на пять минут...

— Значит, получишь ты щелбан, — с тихим злорадством сказал Леша.

— Лучше бы попридержали они свою активность. Все-таки президент приедет. И тягач не завелся.... Ну, сейчас Крюгер нам даст, ой, даст...

Начали подтягиваться угрюмые заместители командира, все, как один, с папками в руках и печатью мировой скорби на лицах. Зампотех Панченко, бывший до всех событий довольно упитанным мужчиной, похудел за последнюю неделю килограммов на восемь и странно выглядел в мешковатой форме, свисающей с его фигуры, как с вешалки. Староста подстриг усы и казался от того каким-то неполноценным. Заместитель по тылу подполковник Хомяков, в отличие от Панченко, вроде бы даже отъелся на столовской баланде и взирал на мир спокойными глазами сытой черепахи. Ворвался, словно гигантская тощая летучая мышь, благоухающий одеколоном подполковник Урусов (зал притих), пробежал по проходу и вдруг, неожиданно для всех, затормозил возле сидящей с краю Али и наклонился, что-то возбужденно ей объясняя. Голубкин вытянул шею:

— Оп-па! Ты смотри! Наш парнишка Александры домогается. Интересно, чего ему от нее надо?..

Крюгеру было надо от Али много чего и, желательно, сразу и без усилий, но в тот момент он всего лишь подошел сообщить девушке, что завтра вход для родственников действительно будет свободным, так что можно приглашать хоть сто человек — пестрая толпа хорошо отвлечет внимание высокого гостя. Аля кивнула, тепло сказала "спасибо" и улыбнулась начальнику штаба самой лучшей из своих улыбок. Тот растаял, весело завращал глазками и ускакал на сцену, в приказном порядке удерживая себя от того, чтобы не оборачиваться.

На самом деле Аля, конечно, все знала и без него. Ее бабушка, Юлия Борисовна, давным-давно выпросила у знакомых видеокамеру, сделала в парикмахерской свежую завивку и клятвенно пообещала внучке, что в десять утра будет в полку, как штык. Но Крюгеру позарез надо было дать понять, что он полезен, незаменим, крайне нужен, и жизнь без него просто не мила. Поэтому около восьми часов вечера девушка робко постучалась в его кабинет и жалобно пробормотала, глядя в пол:

— Извините, Иван Антонович, тут такое дело.... Ко мне бабушка завтра собиралась приехать, она так мной гордится... а все говорят, что родственников пускать не будут, потому что — президент! Что же мне делать?!

Отчаяние в ее глазах Крюгера ужаснуло.

— Саша, Саша, да что ты! — вскочив со стула, он бестолково заметался, не решаясь дотронуться до Али и не зная, как можно успокоить ее, не дотрагиваясь. — Да кто мог тебе эту чушь собачью сказать? Любые родственники, мамы, бабушки, дедушки — всем вход свободный! Нам нужна толпа! И никого не слушай, звони домой, пусть приезжает.

Аля не сдавалась:

— Товарищ подполковник, но мне сказали, что тут комитетчиков полно будет, а у бабушки камера, она праздник заснять хотела...

— Камера? — Крюгер засомневался. — Знаешь что, Саша, я сейчас все это уточню и скажу тебе дополнительно. Я же понимаю, такое событие, сам Бог велел что-нибудь на память оставить.... Иди и не волнуйся, я узнаю.

И вот теперь несчастный пулей влетел в актовый зал, неся благую весть: все разрешено, и бабушки, и камеры, а тем, кто распространяет идиотские слухи, давно пора настучать по голове за нагнетание в полку нервозности.

Появился командир. Над рядами стульев разлетелась команда: "Товарищи офицеры!", и все встали. "Товарищи офицеры!" — и народ с шумом уселся на место. Историческое совещание началось.

Первым выступил полковник Незванов, недавно подстриженный, строгий и деловитый, как хирург перед операцией.

— Ребята, — сказал он, игнорируя свежевыкрашенную кафедру и стоя просто на краю сцены с какими-то бумажками в дрожащих руках. — Ребята. Завтра решается наша с вами судьба. Вы это осознаете?

Ребята осознавали. Большая часть присутствующих в зале офицеров напряженно обдумывала, как бы так к утру позаковыристее заболеть, чтобы и в симулянтстве не обвинили, и в строй не поставили, и на пенсию по здоровью не выпихнули. Шагать перед президентом, да еще демонстрировать ему свою боевую технику никому не хотелось.

— Поэтому, — продолжал полковник Незванов, без толку теребя свои листки, — наша с вами задача — сделать хорошую мину при плохой игре. Еще раз повторяем сценарий праздника. В девять тридцать приезжают телевизионщики и устанавливают оборудование для съемки. В десять ноль-ноль территория открывается для гостей. К этому моменту весь личный состав должен стоять перед штабом в парадной форме и готовиться к прохождению на плац. Ответственный за размещение гостей по периметру плаца — подполковник Старостенко. Далее. В десять часов пятнадцать минут в полк прибывают представители округа, Совета ветеранов и Московской патриархии. Первый митинг, коротенький, состоится перед штабом, речь говорю я и начальник штаба подполковник Урусов. Во сколько появится президент, точно неизвестно, но на всякий случай ждем его с десяти пятнадцати. О приближении кортежа нам сообщат с поста ГАИ, который находится возле станции метро, я уже договорился.... В десять тридцать личный состав строится на плацу, вносим знамя полка, и начинается основной митинг. В это время вся техника в парке должна быть полностью готова к выходу. Машины заправить, проверить, движки прогреть, водителей еще раз проинструктировать. Не забудьте прицепить на каждый капот российские флажки, но это утром, потому что ночью дождь обещали, а флажки у нас бумажные...

— Все у нас бумажное, — тихо сказал майор Голубкин, наклонившись к Лешиному уху. — Одна бутафория.

— Что касается техники, — командир окинул зал взглядом, — то, как вы сами понимаете, она — наше больное место. Не дай Бог, чья-нибудь бандура сдохнет на плацу, башку оторву!.. Так, ладно. Митинг, по моим подсчетам, продлится сорок пять минут. После этого проходим торжественным маршем в сопровождении оркестра комендатуры и выносим знамя. Как только знаменосцы скрываются за углом общежития, все начальники аппаратных и старшие машин тихо, не привлекая к себе внимания, выходят с плаца и следуют в автопарк. Начальнику автослужбы — прямо сейчас провести с ними тренировку с секундомером в руках и выяснить, сколько на все это понадобится времени. Думаю, как раз нормально. Пока полк будет идти с песней, вы подгоняете машины к плацу и ждете. Пусть кто-нибудь из бойцов осторожно выглядывает из-за угла. Увидите, что все закончили движение, и сразу стартуете. Первыми выезжают самые лучшие машины, на них мы сосредоточим все внимание гостей. Доходяги пусть идут последними, к тому времени все устанут на них пялиться. Зампотех! Вы мне головой отвечаете за то, чтобы никакого металлолома потом на асфальте не валялось, никаких оторванных глушителей, как в прошлый раз, на день части.... Ну, а дальше — все уже просто. Президента и гостей вежливо препровождаем в клуб на концерт, ответственный — подполковник Старостенко. После концерта — банкет в столовой, ответственный — Хомяков. Пока президент на территории, личный состав лучше куда-нибудь рассовать, но домой никто не уходит до моего распоряжения. Не дай Бог, ему приспичит прогулять и посмотреть, как нам живется и служится! Всем имитировать бурную деятельность. Если зайдет, встать и отдать честь. Глупых вопросов ему не задавать!.. Все поняли?

Зал молчал. Ничего нового или непонятного сказано не было.

— Да, кстати, — вспомнил командир. — Поскольку нас будет снимать телевидение, все должно выглядеть максимально конфетно. Лопухи на газонах все выдрали?.. Хорошо. Утром послать бригаду солдат, пусть выдерут так же одуванчики. Тополиный пух сжечь, траву, где пожелтела, подкрасить из пульверизатора зеленой краской. Плац перед построением полить, так меньше трещины на асфальте видны. Ответственный — майор Голубкин. Товарищ майор, у вас водовозка на ходу?

Голубкин привстал с места и крикнул:

— Так точно!

— Очень хорошо, — командир жестом позволил ему сесть. — Наберите воды из пожарного колодца, и пусть поливают, но только без луж, чтобы во время торжественного марша брызги в гостей не летели. Что еще?.. Да все. После банкета, я надеюсь, мы благополучно закруглимся, проводим всю эту команду и вздохнем спокойно. Повторяю: домой без моего распоряжения никто не уходит. А теперь слово начальнику штаба подполковнику Урусову.

Крюгер, в отличие от командира, кафедру игнорировать не стал, взобрался на нее, раскрыл свою папку и всех обрадовал:

— Основные мероприятия на плацу буду проводить я. И не надо смотреть на меня с изумлением. Чтобы вами командовать, нужны железные нервы. У меня они есть. Учтите: все промахи, которые вы допустите, непосредственно и очень скоро отразятся на вашей служебной карьере.

Все учли и обреченно переглянулись, словно прощаясь друг с другом перед атомной бомбардировкой. Иное, чем у остальных, выражение лиц было лишь у Али с Татьяной, которые сидели довольные и слушали Крюгера подчеркнуто внимательно. События развивались на редкость удачно, и Аля даже заметила шепотом, не сдержавшись:

— Круто! И никуда он не смоется, раз командует парадом. Хе!..

— Киса, командовать парадом будет — Он! — подыграла Таня. — И заграница ему поможет.

— Только смотри, Танька, чтобы эта дрянь не подействовала на меня. Иначе все, можно смело рыть мне могилу, большую и удобную. Эта сволочь сразу сообразит.