Рукопись из Тибета

Когда он подошел к нам, мы с Кайманом чуть поклонились, а затем я протянул иерарху пенал с письмом от его коллеги.

— Мы рады видеть гуру Уваату на Крыше мира, — бесцветным голосом произнес сановник, приняв пенал и осмотрев целостность печати. — К нам дошли вести о вас из королевства Громового Дракона.

— Хорошо отлажена у святых отцов связь, — подумал я. — Почти как в фильме "Праздник святого Иоргена".

Далее нам было предложено сесть (хозяин расположился в похожем на трон кресле напротив) после чего сделал знак секретарю. Тот, поклонившись, вышел

— Что привело вас в нашу заоблачную страну? — продолжил иерарх с непроницаемым лицом. — Затерянную на краю света.

— Ее покой и близость к Великому Учителю, — возвел я к потолку глаза.

— В остальном мире все суета — сует, благонравно добавил Кайман строку из Экклезиаста*.

— И чем вы намерены заниматься?

— Созерцать отсюда Мир. И сеять. Доброе, разумное, вечное.

— В какой форме?

— В той самой, о которой Вы вероятно слышали. Я — Гуру.

При этой фразе святоша пристально взглянул мне в глаза, а потом отвел их. Смутить бывшего оперативника и прокурора было сложно.

— Не иначе как от святости этих мест, — добавил я, плавно разведя руками,— во время утренней медитации мне явилось очередное откровение.

— Могу я узнать какое? — насторожился лама.

— Через месяц в Таиланде произойдет небывалой силы наводнение, которое может принести неисчислимые жертвы.

— Как? Где? Откуда вам это известно? — болезненно сморщился иерарх в своем кресле.

— Я сказал, в Таиланде, — раздельно повторил я. — Оттуда. Уставил вверх палец.

— А может вы ошибаетесь? — вжался инфантил в кресло. — Это на самом деле случится?

— Торг здесь неуместен, — значительно изрек Кайман. И мы переглянулись.

— Если эта весть придет в Бангкок с Тибета, — добавил я, — это еще больше возвеличит его в глазах миллионов верующих. А теперь прошу простить,— у нас дела, о Мудрейший.

Вслед за чем мы с вождем встали, оставив "земного бога" в растерянности и, откланявшись, вышли.

За дверью нас ждал секретарь (судя по виду, он подслушивал), проводивший из дворца до поста охраны.

— Посмею спросить, где вы остановились, кущо-ла? — изобразив почтение на лице, поинтересовался на прощание чиновник.

— В караван-сарае, сын мой, — ответствовал я. — Оставайся с миром.

— Да, здорово, мы грузанули этого святошу, — рассмеялся Кайман, когда оставшись одни, мы спустились по бесчисленным ступеням в город.

Немного побродив по его улицам, кишевшим восточными народностями, зашли в китайский ресторан, где славно отобедали, заказав утку по — пекински, лапшу и рисовой водки "маотай", а затем отправились в караван-сарай с чувством выполненного долга.

Вечером же, как и ожидалось, нас навестил протеже хозяина, сообщив, что имеет предложить дом в пригороде, отвечающий самым изысканным запросам.

Посмотреть его мы отправились следующим днем, на своих пони.

Старик, гундя что-то под нос, и время от времени кивая знакомым, следовал на своем муле впереди, а мы с Кайманом за ним. С отрешенным видом.

Миновав оживленный центр, а потом восточные ворота, мы проследовали по мощеной дороге к синей ленте реки, где среди зеленых тополиных рощ, там и сям виднелись крыши нескольких домов.

— Не хилые мэны* здесь живут, — сказал Кайман, когда мы миновали первые два, похожие на помещичьи усадьбы.

— Известно, не пролетариат, — согласился я. — Буржуи.

Между тем старик остановил своего одра* у третьего, окруженного высокой каменной стеной, и постучал в глухие, закрытые ворота рукояткой плети.

Нас по — видимому ждали, поскольку внутри загремел запор, и в них отворилась калитка.

Спешившись, мы привязали животных к бронзовому кольцу, вмурованному в стену, и прошли вслед за посредником во двор, где были встречены упитанным, средних лет мужчиной.

— Гун-ган сан, уважаемые ламы — поприветствовал он нас по — тибетски. — Я хозяин усадьбы. Она перед вами.

— Да, — сказал на пираха Кайман, взирая на дом. — Это явно не та хижина, что была у меня на Ориноко.

Строение был в два этажа, первый тесаного гранита, а второй из лиственницы. С плоской в этих местах крышей, украшенной по фронтону расписным фризом, шестью прямоугольными окнами вверху, а также вычурной террасой по периметру.

К нему примыкал просторный, выложенный плитами двор с колодцем, в дальнем конце которого имелась каменная постройка, а за ней виднелся цветущий сад, откуда легкий ветерок доносил тонкие ароматы.

Для начала хозяин показал нам дом, состоящий из кухни с обеденным залом, четырех комнат и домашней часовни, оборудованный подвалом, а далее постройку во дворе, оказавшейся конюшней.

После мы прошли в сад, состоявший из вишневых и яблоневых деревьев, в центре которого, у небольшого пруда имелась ажурная деревянная беседка, а в тыльную часть окружавшей усадьбу стены была врезана дубовая калитка.

Она выходила на речной берег где блестела водная гладь Кьи Чу, а за ней туманились горы.

Место и сам дом покупателям весьма понравились, о чем мы сообщили хозяину, а затем перешли к торгу.

Он запросил цену в юанях, равную тридцати тысячам долларов, что нас вполне устроило, после чего стороны на автомобиле хозяина, стоявшим в конюшне (им оказался УАЗ советского производства) отправились в столичный банк, где у лам, как известно, имелся валютный счет. В двенадцать с половиной миллионов фунтов стерлингов.

Там сняв необходимую сумму, при участии нотариуса оформили купчую. С соблюдением всех китайских законов и формальностей.

После вернулись назад, где мужчина передал новым хозяевам ключи от дома, распрощался и убыл.

— Достойный и уважаемый человек, — завистливо сказал ему вслед старик-посредник. — Окружной сборщик налогов. Переведен в Чунцин. На повышение.

Затем уехал и старик, получив свой процент за услугу, и мы остались одни. Полновластными хозяевами недвижимости.

Не откладывая в долгий ящик, решили переселяться. Очень хотелось почувствовать домашний уют и, как говорят, расслабиться.

Посоветовавшись, мы решили, что вождь для начала отправится в караван-сарай, дабы вместе с Сунлинем доставить сюда на животных наш скарб, а я пока прикину, что следует купить в дом, бывший совсем пустым, и где что оборудовать.

Спустя час маленький караван въехал во двор, мы развьючили его и определили животных в конюшню, насыпав им в кормушки овса из остатков дорожного запаса.

— А это нам, — открыл крышку на плетеной корзине Кайман. — Прикупили по дороге. Внутри было жареное горячее мясо, сыр с зеленью, несколько пышных лепешек и бутыль китайского маотая.

Чуть позже, расположившись в беседке, мы обмывали покупку. Неспешно чередовались тосты, велся душевный разговор, в воздухе кружился цвет вишни. Почти как на нашей далекой родине.

Все последующие дни прошли в хлопотах и обустройстве.

Мы с Кайманом закупали в городе все по хозяйственной части, Сунлинь руководил нанятыми уборщицей и двумя плотниками.

Женщина прилежно вымыла дом, куда потом грузчики занесли и расставили мебельные с кухонным гарнитуры, а к ним японские холодильник с телевизором; мастеровые оборудовали конюшню денниками* для лошадей с яком, после чего занялись сооружением причала на берегу за домом.

Нам с Кайманом хотелось иметь хорошее плавсредство для путешествий по воде. Как когда-то на Ориноко.

Протекавшая за усадьбой река, как я уже упоминал, была притоком Брахмапутры, та же, рождаясь в Гималаях, несла свои воды через Китай с Индией и Бангладеш, впадая в Бенгальский залив Индийского океана.

К очередному воскресенью обустройство было завершено: жилье имело необходимый комфорт, животные хрупали овес в новых кормушках, а у свайного причала покачивался небольшой, но мощный глиссер.

Его мы заказали в одной из китайских торговых фирм, и товар был незамедлительно доставлен.

Последним штрихом было оборудование домашней часовни — непременного атрибута всякого дома в Тибете, где в окружении прочих культовых предметов, мы водрузили статую Будды из слоновьей кости. Он был перевоплощением девятого уровня, именовался "Будда Майтрейя" (в простонародье — Хотей) и олицетворял счастье, богатство, веселье и благополучие.

Что было нам с Кайманом по душе. А также по карману.

Воскурив перед божеством благовония и вознеся молитвы, мы тоже, вроде как ознаменовали свое перевоплощение. Из монахов странствующих, в оседлых.

Когда же небесное светило окрасило пурпуром горную цепь за засыпающей рекою, а в бамбуковой роще на дальнем берегу защелкал соловей, мы с вождем и Сунлинь снова сидели в беседке на ковре, отмечая новоселье.

Китаец приготовил отличный ужин, которому мы отдавали дань, смакуя французский "Мартель", специально купленный для такого случая.

Трели соловья вкупе с благородным напитком вскоре породили ностальгию, а когда он умолк, Кайман предложил, — давай споем. Душа просит.

— Можно, — согласился я. — Тунчжи* (обратился к Сунлиню). — Тащи гитару.

Парень замелькал пятками к дому.

— Что будем петь? — когда тот вернулся с инструментом, — спросил я у приятеля.

— О таком вот вечере, — показал он рукой в сторону все еще осененных последними красками заката гор. — И о нас. Дай я тебя поцелую, рэволюционер, — чмокнул в щеку сына Поднебесной.

Я подумал, взял несколько вступительных аккордов и затянул

В горнице моей светло,Это от ночной звезды,Матушка возьмет ведро,Молча принесет воды...

тихим переливом зазвенели струны

Красные цветы мои,В садике завяли все,Лодка на речной мели,Скоро догниет совсем...

выдал с надрывом.

Дремлет на стене моей,Ивы кружевная тень,Завтра у меня под ней,Будет хлопотливый день.

Буду поливать цветы,Думать о своей судьбе,Буду до ночной звезды,Лодку мастерить себе...

закончил я, после чего плеснул в стакан коньяка и залпом выпил.

Китаец, все это время внимавший открывши рот, протянул мне репку, а Кайман хлюпнул носом и сказал, — это точно про меня.

— В смысле?

— Вот так бывало, приду с гулянки бухой, лягу спать, а внутри жажда. Подняться, сил нет, мучаюсь.

Маманя покойная встанет, принесет ковш воды, напоит — "спи дитятко".

— Вот она, сила искусства,— подумал я. И перешел к "Мурке". Для поднятия, так сказать, тонуса.

Проснулся на заре. В той же беседке. Над рекой клубился легкий туман, было зябко, вниз по течению плыла джонка.

Допив из бутылки остатки коньяка, пошевелил храпящего приятеля, рядом с которым мирно сопел Сунлинь.

— Вставай, лама Кайман! На утреннюю молитву!

Глава 9. Консенсус с коммунистами.

За решеткой пыльного окна чирикали воробьи, в солнечном, проникавшем в камеру луче, парила пушинка, я сидел скрестив ноги на шконке, погруженный в нирвану, и размышлял. Над тем, что случилось.

Отметив новоселье и учитывая трудный путь, мы решили устроить себе отпуск.

По утрам, после спортивной разминки и медитаций, Кайман спускался к реке, где удил спиннингом рыбу, я, сидя в тени на террасе, пополнял дневник новыми записями, а Сунлинь копался в саду и занимался хозяйственными делами.

Далее следовал обед, а во второй половине дня мы прогуливались по окрестностям, посещая древние храмы и монастыри, или же спускались вниз по реке на катере.

С заходом солнца, посмотрев вечерние новости, мы втроем сидели за чаем в беседке, ведя философские разговоры и слушая стихи великого китайского поэта Ли Бо*, жившего в восьмом веке, которые читал Сунлинь. Грустные и проникновенные.

Меня спрашивают, что вы там живете,

В голубых горах?

Смеюсь и отвечаю... Сердце мое спокойно.

Цветок персика уносится струей и исчезает.

Есть другой мир — не наш человеческий...

навевали отрешенность и покой, древние строки.

За несколько дней до истечения того срока, который был назван при встрече Панчен-Ламе, я отправился в город. Нужно было заказать спутниковую тарелку для телевизора (он брал только китайские программы) и сделать ряд других покупок.

Оформив покупку и назвав адрес, по которому следовало доставить антенну, я вышел из магазина и направился к газетному киоску, намереваясь купить свежий номер "Жэньминь Жибао".

В это время из-за угла выкатил черный лимузин, остановился рядом и из него вышли двое, в шляпах и мешковатых костюмах.

— Лама Уваата? — спросил старший, коренастый крепыш, заступив мне дорогу

— Да, сын мой. Чем могу быть полезен?

— Министерство государственной безопасности КНР. Майор Ли. Проедемте с нами.

К такой встрече я всегда был готов и не моргнул глазом.

— Только не быстро, уважаемый. В машине меня укачивает.

Второй, длинный и худой, молча открыл заднюю дверь, я уселся. Он рядом.

Крепыш скрипнул сидением впереди, поправил шляпу и бросил водителю,— трогай.

Миновав старую часть города, мы пересекли автомобильный мост через реку и направились в новую — китайскую.

Там, на одной из улиц, машина остановилась у административного вида серого здания, окруженного стеной, просигналила у ворот, те откатились в сторону.

— Выходите,— открыл дверь худой, и мы проследовали по мощеному двору с часовым на вышке, к глухой металлической двери с иероглифами на ней "Стой. Пропуск!".

Майор нажал кнопку сбоку, внутри щелкнул запор, и дверь бесшумно распахнулась.

Второй часовой, с оттянутым кобурой и дубинкой поясом, взглянув в протянутое ему удостоверение, щелкнул каблуками, и мы проследовали по гулкому, с запахом хлорки коридору.

Туда выходило полтора дверей с "кормушками" и глазками, вдоль которых прогуливался вертухай* с ключами. Налицо был следственный изолятор.

У одной из них, с номером "13" мне приказали остановиться, вертухай отпер замок и потянул дверь на себя. — Входите.

Я шагнул вперед, она затворилось, лязгнул засов. Все стихло.

Лама Уваата оказался в одиночной камере.

В таких, в бытность прошлой службы, мне приходилось бывать много раз, с проверками и душещипательными беседами.

Теперь, судя по всему, беседовать будут со мной. Чекисты из Поднебесной.

Камера была размером два на три, с зарешеченным окном и узкой деревянной шконкой, бетонной парашей в углу и торчащим из стены медным позеленевшим краном над жестяной раковиной, из которого с четкостью метронома* капала вода. Отсчитывая минуты бытия.

Спустя час, позади снова загремел засов, и дверь распахнулась.

— На выход! Руки за спину! — приказал тот же охранник.

За углом коридора нас ждал второй, отворивший решетчатую дверь и сопроводивший задержанного в следственный кабинет, рядом с которым находилась караулка.