Ящер шевельнулся, выбирая себе первую жертву.
- Господин Лесной Владыка! — дрожащим голосом обратился к старику граф Маризон, — у нас нет женщин, но тут недалеко совсем, в десяти перестрелах — целая большая деревня, и там их много — молодых и вкусных. Для вашей "лошадки" — это пара шагов всего...
Ящер опять замер, Лесной Владыка с интересом посмотрел на графа.
- Пара шагов, говоришь? Ладно, потом съездим, поглядим. А сейчас — надо лошадку мою покормить немного. Ты-то свою кормил, небось? Вижу, что кормил, не забыл. А про лошадку дедушки никто не хочет думать. Всё только о себе. Нехорошо так. Не делай так больше, хе-хе-хе-хе!
Челюсти ящера с хрустом сомкнулись поперёк тела лошади, на которой сидел граф. Короткий предсмертный крик человека слился с таким же коротким криком лошади. Ящер сделал несколько глотательных движений, и то, во что превратилась лошадь со своим седоком, скрылось в его глотке.
Меня замутило.
- Что, мальчик, не нравится? Не нравится, что дедушкина голодная лошадка немного перекусила? Ух, какой плохой мальчик! Хотя, не такой уж и плохой. Молоденький и аппетитный! Может — и не хуже женщин ты? Сейчас попробуем, а то дедушка тоже проголодался, как и его лошадка. Иди-ка сюда!..
И я... пошёл. В голове не было никаких мыслей, даже страха почему-то тоже больше не было, накатило какое-то полное оцепенение. А ноги меня сами понесли. К голове этого ящера, которую он положил на землю, чтобы я мог взобраться на неё и по шее, выступающему хребту подойти к избушке Лесного Владыки.
- Максим!
Это был голос Раины. Она так и крикнула мне, не "господин герцог", не "господин Максим", а просто "Максим", как последнему простолюдину. Страх за меня заставил её забыть про всё.
Оцепенение сразу отпустило меня, я оглянулся. Раина стояла возле кареты и широко распахнутыми глазами, в которых застыло отчаяние, смотрела на меня.
- Ну вот, а говорили — "женщин нет"! — раздался скрипучий голос деда, — Все так и норовят дедушку обмануть! Ай-яй-яй! Совсем людишки совесть потеряли! Ещё лет триста назад такого не было безобразия! Что дальше-то будет? Никому верить нельзя, совсем никому! Ну, иди сюда, моя красавица, ты-то наверняка повкуснее этого худого мальчишки будешь! А его — на потом оставим...
Раина незряче сделала один шаг, другой... И пошла к старику. Она уже не смотрела на меня, её остекленевший, бессмысленный взгляд был направлен на Лесного Владыку.
Я рванул из рук ближайшего пехотинца взведённый арбалет. Но прицелиться уже не успел, сверху спикировали сразу несколько жалолётов. Меня мгновенно парализовало, я упал как деревянная кукла, так и не выпустив арбалет из онемевших рук. Лицо оказалось повёрнутым в сторону Лесного Владыки, и я видел всё, что произошло дальше. Видел, как Раина карабкается на голову ящера, как медленно идёт по его шее, подходит к старику...
Я не мог ничего сделать, не мог даже закричать ей вслед, как это сделала она. У меня были парализованы все мышцы, даже дыхательные, я уже начинал чувствовать мучительное удушье, но протолкнуть в лёгкие даже маленький глоток воздуха тоже не мог.
По понятиям здешнего мира мне ещё крупно повезло, что меня по приказу Лесного Владыки ужалило сразу штук десять этих летающих скорпионов. Укус даже одного жалолёта был смертелен для человека, никто и никогда не выживал после него. От одного укуса дыхание тоже парализовывало, но не до конца, не полностью, и человек умирал от удушья иногда часами. А мне придётся мучиться всего лишь минут пять, не больше...
Я лежал и задыхался. И видел всё, что делает с Раиной старый вампир. Я рвал в себе жилы, жёг нервы, пытался вздохнуть, вскочить на ноги. Не для того, чтобы выжить, даже не для того, чтобы спасти Раину, это уже было невозможно. Я рвался из сил лишь для того, чтобы отомстить.
Впервые в своей жизни я хотел отомстить. Не просто хотел, жажда мести наполнила меня, сделалась единственной осознанной мыслью, единственной целью, весь остальной мир перестал существовать. Я больше уже ничего не чувствовал, кроме желания отомстить, ни мучений от удушья, ни даже жалости к Раине.
Когда я уже начал терять сознание, неожиданно появился Свет. Лунный. Звенящий хрусталём, как когда-то на Земле. Поток этого невидимого серебристого Света, обжигающего космическим морозом, облил моё тело снаружи и высветил изнутри, прошёл сквозь него. Прошёл, растворяя и унося с собой боль, слабость, смертельный яд этих жалолётов.
Я вскочил на ноги и, не целясь, но почему-то точно зная, что не промахнусь, выстрелил в вампира из арбалета, который так и оставался в моих руках.
Тяжёлая стрела пробила его череп и пригвоздила старика к бревну "избушки".
Но Лесной Владыка умер не сразу. И сумел ещё перед смертью отдать последнюю команду своей "лошадке". Дед, умирая, тоже сумел вложить всего себя в желание отомстить...
Когда ящер ринулся на меня с распахнутой пастью, я каким-то чудом уже успел к этому времени выхватить у кого-то копьё. Тяжёлое и очень длинное, окованное железом копьё, и я успел конец этого копья воткнуть для прочности в землю, а остриё направить навстречу этому тиранозавру, прямо в его пасть, в его глотку.
И ящер глубоко нанизал сам себя на это копьё.
В уши больно ударил чудовищный рёв, ящер мотнул головой, толстенное дубовое копьё переломилось как спичка, меня отшвырнуло далеко прочь. От такого удара любой, даже взрослый сильный воин испустил бы дух. Тем более — такой мальчишка, как я. Но поток таинственного Света продолжал пронизывать, просвечивать меня изнутри, мгновенно залечивая раны и наполняя тело яростной силой. В руках у меня опять появился арбалет (я даже не успел заметить, у кого его отобрал), и стрела воткнулась в глаз ящеру.
Взревев с новой силой, чудовище опять рванулось в мою сторону...
Этот рывок наверняка был бы уже последним для меня, но тут в другой глаз ящера тоже воткнулась неведомо кем пущенная стрела.
Новый рёв, от которого заломило в ушах, задрожала земля, так, что от вибрации подошвам ног стало нестерпимо щекотно. Вот рёв прекратился, ящер замер. Из пасти у него торчал обломок копья, из глаз — хвостовые оперенья глубоко ушедших внутрь стрел.
Вокруг меня, бешено жужжа, летали жалолёты, но почему-то не трогали, видно этот таинственный пронизывающий меня Свет отпугивал их. А может, они нападали только по приказу деда. Мне некогда было размышлять над этим.
Я выхватил меч и подкрался к голове ящера, которую тот по-прежнему держал низко, совсем недалеко от земли. Я знал, что ударить мечом смогу лишь один раз, поэтому собирал все силы, которые были во мне. И силы, которые были вне меня, но вливались в этот момент в моё тело вместе с потоком невидимого Лунного Света.
Я вспомнил рассказ Олега о том, как должен наноситься решающий удар, собрался... И рубанул по горлу чудовища.
Меч прошёл сквозь тело ящера, казавшееся каменно твёрдым, неожиданно легко. Мгновенно я отскочил в сторону, но меня всё равно всего окатило зловонной кровью. Кровью дракона.
"Кровью дракона" называют минерал киноварь, минерал этот красный. Мне же кровь дракона в сумерках показалась грязно-чёрного цвета, даже с каким-то гнилостным, синеватым оттенком. Была она непередаваемо вонючей и омерзительной.
Отбежав в сторону от начавшего метаться в конвульсиях чудища, я вновь, как и после убийства Арики, в ужасе сорвал с себя пропитанную кровью одежду. И только после этого, опомнившись, бросился к Раине...
Каким-то чудом мне удалось оттащить её от дракона, который, умирая, крушил вокруг себя всё подряд.
Но она уже, в отличие от меня, отмучилась.
На её истерзанное вампиром тело невозможно было смотреть, но лицо было нетронутым, спокойным и по-прежнему красивым, оно казалось совсем живым. Как будто Раина задумалась, загляделась широко открытыми глазами в закатное небо. Казалось, что сейчас она очнётся и улыбнётся мне...
Я долго стоял на коленях возле неё. Ко мне подходили люди, что-то говорили, о чём-то спрашивали, но я плохо понимал их и не отвечал. Вдохновение боя схлынуло, силы покинули меня окончательно, навалилась апатия, тупое безразличие ко всему на свете. Даже к Раине. К девчонке, которая трижды спасла меня от неминуемой смерти. Не было ни мыслей, ни слёз, душа была пуста и мертва.
Я не помню, как потерял тогда сознание.
Часть вторая. НЕБЕСНЫЙ ПОСЛАННИК
Мухи... Заболели мухи.
Видно — отравились колбасой,
Выпавшей из желудка, вспоротого желудка...
Кто ты, хлопчик с автоматом,
Кто твоя наевшаяся жертва?..
Мухи, заболели мухи...
Рявкнула Судьба: "Не дрожи, губа,
Играй "Поход"!"
Плюнула труба песней о гробах
На небосвод.
Вечные слова, старые слова:
"Прости-прощай"...
Свистнула коса, брызнула роса,
Упал Иван-чай.
Шагай, солдат, шагай, наконец-то война!
Топчи, мочи, стреляй, хочет кушать она!
Давай, браток, давай, впереди ордена.!
Метёт дорогу в Рай командарм Сатана....
Чёрные кусты, белые кресты -
Родной пейзаж...
Дохлые "кроты", "ржавые" бинты —
Войны кураж.
Спрячет под горой молодых героев
Тишина...
Будет месяц плыть, будет мамка выть,
Да не одна.
Кома... Ни живые, ни мертвые
Кома... И пророк, и младенец, и прочие,
Кто мы, незачёркнутые, нестёртые?
Запятые... Среди многоточия.
Кома, между Адом и Раем зависшая,
Кома, в зоне действия свастики звёздочек.
Кто мы, в человечьем ничтожестве высшие? -
Масса нас... Масса мяса и косточек.
Шагай, солдат, шагай, наконец-то война!
Топчи, мочи, стреляй, хочет кушать она!
Давай, браток, давай, впереди ордена.!
Метёт дорогу в Рай командарм Сатана....
Мухи... Заболели мухи... [Из песни Сергея Яцуненко]
Еретическая Книга
Леардо
Три года назад, когда мне было одиннадцать лет и ещё живы были мои родители, мама тайком начала пересказывать мне некоторые главы из Первой Книги.
Она помнила их почти наизусть.
Но рассказать успела совсем немного...
Все старинные рукописные книги под страхом смерти были изъяты и уничтожены незадолго до моего рождения, сразу после Затмения Солнца. Уничтожены по Указу Его Великой Святомудрости как еретические. Любые упоминания об этих книгах, а особенно -цитирование древней Первой Книги тоже были строго запрещены Высочайшим Указом, а нарушителей Указа ждало наказание. Медленная смерть на дыбе. Наказывались и рассказчики, и слушатели, все, кто вольно или невольно оказался осквернённым еретическим знанием. Казнь обычно происходила публично, чтобы толпа могла воочию убедиться, какая страшная участь ждёт вероотступников, осмелившихся усомниться в том, что эта Первая Книга — богомерзкая и богохульная, ниспосланная в наш мир самим Дьяволом для погибели рода человеческого. И устрашиться. Если не гнева Бога, то гнева Его Великой Святомудрости.
И гнева Его Великой Святомудрости действительно очень страшились. Все знали, что ради "спасения бессмертной души" Его Великая Святомудрость подвергает тело грешника таким очистительным мукам, от одного вида которых лишались чувств здоровые и многое повидавшие в жизни мужчины.
Я несколько раз видел такие казни. Смотреть монахи заставляли всех, даже детей старше десяти лет. На дыбе умирали очень долго, опытные палачи были настоящими мастерами, они следили не только за тем, чтобы страдания жертв были как можно более невыносимыми, но и чтобы эти страдания длились как можно дольше. Они пытали, но не давали лишиться чувств от боли, убивали, но не позволяли умереть слишком быстро. Казнили и взрослых, и детей, которым кто-то рассказал какую-нибудь красивую "сказку" из Первой Книги. Некоторые из этих публично казнимых детей были даже меньше меня.
Поэтому я понимал, как рисковала мама, начав рассказывать мне истории из древней Книги. Когда маме самой было одиннадцать лет, Первая Книга ещё не было запрещена, хотя Святая Церковь и в то время не считала благим делом Её изучение. Церковь уже тогда очень настороженно относилась к увлечению "книгочейством" простолюдинов, да и аристократов тоже. "Излишние знания, даже правильные знания, приводят к сомнениям," — повторяли монахи одну из излюбленных фраз Его Великой Святомудрости, — "а сомнения приводят к ереси, ослабляют Веру в Бога и Святую Церковь, в Их суровую справедливость и непогрешимость". Лишь избранным церковникам, чья крепость в истинной Вере считалась абсолютно непоколебимой, дозволялось много времени уделять чтению и увеличению своих знаний.
Но Первая Книга была любима в народе. Несмотря на то, что такие книги были непредставимо дорогими, и прочитать что-то самому удавалось далеко не всем, кто к этому стремился. Большинство довольствовалось лишь пересказами, часто очень вольными, древних текстов. Но маме повезло, в их семье хранилась и передавалась из поколения в поколение одна из этих драгоценных Книг. Мама читала и перечитывала в детстве занимательные истории про Сотворение Мира, про древних мудрецов и Боговдохновлённых пророков, про то, как Божественная мудрость была подарена людям, и как неблагодарные и неразумные люди поступали с Заветами самого Бога. И как Бог вновь и вновь прощал своих детей, которых любил не смотря ни на что.
Этот Бог из Первой Книги был вовсе не похож на того мелочно-мстительного и бесконечно жестокого Бога, которым запугивали людей монахи, слуги Его Великой Святомудрости. Бог из Первой Книги, которую пересказывала мне мама, не был жестоким. Я представлял его белобородым стариком, похожим на моего дедушку, старым, но ещё полным сил мудрецом, у которого была мягкая, немного грустная улыбка и ласковый, всепрощающий взгляд.
Бог из Первой Книги был мудрецом, но вовсе не был "непогрешимым". Его Творение оказалось на самом деле не таким уж совершенным, каким он замышлял его. Он создавал Добро, но вместе с Добром в созданный им мир откуда-то проникло Зло. Он создал по своему образу и подобию человека, но человек этот оказался далеко не таким мудрым и добрым, как его Создатель. И люди очень много страдали, причиняя друг другу и сами себе огромную боль. И эта боль, которую испытывали Его дети, была болью и самого Бога. И эта боль, как мне казалось тогда и кажется сейчас, навеки поселилась в Его взгляде. Боль и вечная грусть от того, что в мире много несправедливого и несовершенного, от того, что иначе, скорее всего, не может и быть.
То, что мама рассказывала мне истории из Первой Книги, не знал никто. Не знал даже папа. У меня чесался язык пересказать эти истории своим друзьям, но я был уже достаточно большим, чтобы понимать, что делать этого нельзя ни в коем случае. Я уже видел тогда казни еретиков, знал, что из них пытками вытягивали сведения о тех, от кого они получили богохульные знания и кому их успели передать. И я знал, что если попаду на дыбу, не смогу выдержать такие пытки и выдам маму. Их, наверное, вообще никто не смог бы выдержать.
