Перемирие

Подъем становился все круче. Я спешилась первая и, взяв коня под уздцы, повела его в гору; за мной спешились и все остальные. Солнце пригревало, становилось жарко. Я сняла плащ и убрала его в седельную сумку, оставшись в безрукавке. Не лето стояло на дворе, и воздух холодил мои голые руки, но в шерстяном плаще мне все-таки было жарко. Сняла я и шлем — на многие лиги вокруг я не чувствовала ни единого Ворона, и можно было ничего не опасаться. Косу я со вчерашнего вечера так и не заплела, и мои волосы, небрежно закрученные и убранные под шлем, рассыпались по плечам. Мы медленно брели вверх. Кейст снова пошел со мной, пиная мелкие камешки, кое-где встречавшиеся на дороге.

— Какого черта нас понесло на Перевал? — спросил он, поглядывая на меня.

— Подумай.

— Для засады не нужно столько народа...

— Слушай, чего ты ко мне пристал?

А он продолжал:

— Ты ведь из тех, кого Вороны называют Tjuri roko? А, тцаль? Я ведь давно тебя знаю. Тебя ведь привели сюда какие-то секреты. Нет? Ты серьезно думаешь, что про агентуру хэррингов никто не знает? И потом, наш старик уж очень тебя любит, тцаль. Или у тебя вкус на стариков?

— Эй, ты не перегибай.

— Ладно, молчу.

Подъем закончился, и начался такой же крутой спуск. Верхом здесь ехать было совершенно невозможно. Тормозя на пятках и сдерживая лошадей, мы спускались. Дорога уходила круто вниз и снова поднималась. В дождливую погоду здесь вообще невозможно было проехать. Видны были зеленеющие склоны гор с выходами белых пород, глинистая полоса дороги, ныряющая в понижения и взбирающаяся по крутым склонам, и ясное голубое небо. Полнеба занимала белая рябь перистых облаков, по другой половине плыли мелкие кучевые барашки. Последнюю человеческую деревню мы проехали вчера, дальше люди уже не жили — ни единой деревни, ни единого дома, — тишина и безмолвие царили вокруг, даже птицы не пели.

— Ни одного Ворона, — негромко сказал кейст.

— Да-а...

— Спать охота... — пробормотал он, зевая.

Я усмехнулась. Тишина стояла такая, как летом, когда в жару все замолкает и словно засыпает. Сзади негромко переговаривались мои ребята, и слышен был топот копыт. Я и забыла, какое это чудо — просто зеленая трава, зеленая с желтизной, живая трава. Страшное это все-таки дело — северная зима, весь этот снег, холод, белизна, без запахов, без зелени, все мертвое. И правда, конец света...

— Хорошо... — пробормотала я, оглядываясь вокруг и жмурясь от яркого солнца.

— Соскучилась на Севере-то?

— Еще бы. Там все другое...

У него вырвался короткий смешок.

Со следующей вершины открылся вид на долину Белой. Неширокая речка со светлой известковой водой заворачивала с юга и текла на запад. Левый, наш берег, был пологим, широкая плоская пойма, заливаемая в половодье, тянулась до подножия того хребта, с которого мы спускались. У самой воды кое-где виднелись заросли ивняка, перемежаемые каменистыми пляжами. По пойме в понижениях трава было зеленой (даже сверху было видно, какая она сочная и упругая), на небольших взгорках — желтоватой и пожухлой. По траве бродили маленькие белоснежные козы — пять или шесть клубков шерсти с остренькими рожками. Правый берег поднимался из воды невысоким глинистым обрывом, над ним неширокая плоская терраса, поросшая шиповником и черемухой, переходила в склоны хребта, покрытого лиственным лесом. Там, на том берегу, была наша, человеческая территория; правда, факт этот Воронами за факт не признавался. Граница проходит по Черной речке — вот был факт, и факт неоспоримый. Когда-то, когда не было на свете ни меня, ни даже дарсая, Белая текла по другому руслу и обходила этот хребет еще южнее, а в этом русле текла Черная речка, образованная слиянием Нугуша и Кужи. Но даже русла рек не могут устоять на месте, таков уж наш непоседливый мир. Все переменилось со временем. Теперь Нугуш и Кужа впадают в Белую реку, а Черная берет исток из озера Эри к востоку отсюда. Так эти территории оказались как бы ничейными, здесь никто не живет, и официально здесь проводят Границу по старому руслу Черной речки, по которому течет здесь Белая. Но хозяйничают здесь Вороны — что на этом, своем, что на том берегу.

Здесь уж я вскочила в седло. Возле дороги леса не было, дальше он начинался — дубы и клены, и подлесок из черемухи. Клены желтеют обычно поздно, но шел уже декабрь, и среди вечнозеленых дубов ярко сияли золотые и алые клены. Мы спускались в долину. Отсюда, со склона, я уже видела кордон — несколько домов из светлого дерева и забор, как бы перегораживающий пойму от хребта до реки.

Козы при нашем приближении бросились в сторону и исчезли в кленовых зарослях. В облаке пыли мы подъехали к воротам. Направо, тоже отгороженное забором, было место, отведенное для ночлега торговых караванов. Там росли несколько высоких, мощных, с темно-зеленой листвой дубов. В дальнем конце, у самого склона располагался небольшой сарай, ближе к нам, меж деревьями стояли два стола под навесами. Ворота, к которым мы подъехали, были так, ерунда, а не ворота. На гладких высоких столбах из некрашеного дерева висели невысокие створки, сверху ворота венчала вывеска с истерейскими письменами, уж не знаю, что там они обозначали. Ворота были заперты длинной железной цепью, но на настоящий запор это не тянуло, никого бы такой запор не остановил.

У ближайшего дома под навесом расположен был прилавок с разложенными на нем товарами. Пожилой истерей вышел к нам из-за прилавка, вытирая сухонькие лапки о светлый льняной передник, и заспешил к воротам, цепляясь птичьими коготками за траву и запинаясь. Перья за ушами у него были совсем седые, и весь он был какой-то выцветший, скорее не синий, а бледно-голубой, словно постельное белье, которое подсиняют хорошие хозяйки, чтобы оно не казалось желтоватым.

Угодливо кланяясь и отпуская чисто истерейские, абсолютно не смешные шуточки, истерей стал отпирать ворота. Он махал ушами, крылья его трепетали за спиной, и выглядел он, словно вор, которого застали на месте преступления, — этак нервно-испуганно. Впрочем, истереи всегда так выглядят. Из дома уже спешили молодые истереи, возбужденно пересвистываясь на ходу. Я спешилась и прошла в открытые истереем ворота, ведя коня на поводу.

Молодые истереи увели наших лошадей. Мои ребята разбрелись кто куда. Кейст, выпросив у какого-то истерея яблоко, сочно хрустел им, сидя в траве. Торренс, прислонившись к прилавку, настроился на разговор с молодой истерейкой в зеленых бусах. По-моему, это была новая жена хозяина лавки.

А он, старый доносчик, что-то торопливо втолковывал мне, трепеща облезлыми крыльями. Из-за птичьего подсвистывающего акцента я плохо его понимала, но вдруг перестала понимать окончательно. Я подняла голову, прислушиваясь к своему внутреннему ощущению.

— Эй, тцаль! — крикнул кейст.

— Я уже поняла.

— Много их?

— Шестеро, — сказала я, — Один ирис, остальные харадаи. Они еще далеко. И идут не через кордон, — я показала торренсу кулак. Он картинно вздрогнул и отошел от прилавка; то-то же, нечего лезть к пернатым, тоже мне, ловелас нашелся. Истерей, проследив за направлением моего взгляда, благодарно покивал.

— Идем? — сказал кейст.

— Они еще далеко.

Он кивнул и, размахнувшись, далеко зашвырнул огрызок яблока. Пожилой истерей удивленно проследил за полетом огрызка. Я усмехнулась и, отвернувшись от истерея, прошлась в высокой траве и села рядом с кейстом. Кое-кто из моих ребят тоже сидел на земле, торренс обрывал листочки с розового куста и задумчиво отправлял их в рот.

— Это не те, кого мы ищем, насколько я понимаю, — сказал кейст.

— Вороны всегда Вороны, даже если они, в основном, воронята, — пробормотала я, — Нам сойдут и эти.

Слева возвышались горы, справа текла Белая, и за ней снова были горы. За домами тянулось некошеное поле с пожелтевшей сухой травой. Колыхались метелки ковылей. Среди высохших желтоватых стеблей тимофеевки цвели еще зеленые кусты ромашки и высокие палки цикория; белые и синие цветы виднелись там и тут. Жужжали пчелы; истереи разводят пчел, и дальше по дороге располагалась пасека. Было тихо-тихо, пахло травой и солнцем.

— Но кого мы все-таки ищем? — продолжал спрашивать кейст.

Я взглянула на него. Его смуглое тонкое лицо, подставленное солнцу, было освещено до мельчайшей черточки. Коротенькая черная челка топорщилась надо лбом, ясно виден был маленький белый шрам над левой бровью — моя давняя работа. Когда-то я во время тренировочного боя заехала ему деревянным мечом по лицу. Тогда я еще, по-моему, и мердом-то не была, мне было лет пятнадцать, наверное. Он-то и тогда уже был кейстом, впрочем, я и сама стала кейстом в восемнадцать. Только я-то потом стала тцалем, а ему это пока не светило — разве что этот пресловутый занд с Перевала Снов приговорит меня.

— Так кого мы ищем?

— Когда найдем, тогда и узнаешь.

— А не будет ли поздно тогда что-то объяснять?

— Послушай, остальные едут себе и вопросов не задают. Ты, что, хочешь быть умнее всех?

Он рассмеялся.

— А ты не считаешь, что я и так тут всех умнее? — шутливо сказал он, — Ну, кроме тебя, разумеется.

— Ну, разумеется, — пробормотала я, срывая травинку и прикусывая стебелек, — разумеется. Будто я не знаю, что ты на мое место метишь. Я уж боюсь к тебе спиной поворачиваться.

— Да, конечно. Нужно мне твое место, как же. Столько хлопот, да зачем они мне нужны? Ты уж сама как-нибудь справляйся, ладно?

Мы лениво переговаривались, сидя в траве и греясь на солнышке. Я жевала травинку и думала о Воронах. Они шли пешком, через горы, по небольшой тропе от озера Елкысыккан. По это озеро есть легенда, в которой говорится, что некогда из него вышел табун волшебных коней, и якобы от них и пошли знаменитые каргские скакуны. Правда, я эту легенду слышала и в другом варианте, там крестьянин, которому духи и посулили этот табун, оглянулся, не доехав до дома, и тут же весь табун прыгнул обратно в озеро. Спрашивается, и от кого же пошли каргские скакуны, если весь волшебный табун утопился?

— Пора, — сказал кейст, вопросительно глядя на меня, — Если хочешь перехватить их возле входа. Иначе придется драться в самой пещере.

— Да, пожалуй, — сказала я, поднимаясь, и крикнула, — Эй! — все обернулись ко мне, — Идем, — сказала я.

Все зашевелились. Кейст, поднявшись, широким шагом направился в конюшню за вещами, за ним потянулись и все остальные.

От кордона до входа на Перевал Снов было не больше лиги. Мы, в общем-то, не слишком торопились. Шли так, как обычно ходят в степи, не гуляя, а направляясь к какой-то определенной цели. Местность постепенно повышалась. Слева, у реки, видны были густые заросли ивняка. Направо за полем начинались невысокие обрывистые горы с каменистыми белесыми склонами и зеленеющими вершинами. На одном сколе чернел треугольный вход в небольшую пещерку. Дальше на склонах среди рыжеватых валунов росли невысокие деревья и колючие кусты чилиги. Склоны понижались и становились пологими; горная цепь заворачивала вправо. На пологих склонах росла редкая невысокая трава; среди редкой растительности виден был каменистый рыжеватый грунт. Перед самым лесом поле было выкошено, и там и тут лежали маленькие копны высохшего сена. Мы вошли в лес; дорога — до этого две наезженные колеи — здесь была засыпана белым и серым гравием, и он хрустел под нашими ногами. В лесу был сумрак, вечнозеленые высокие деревья далеко отстояли друг от друга, но совершенно заслоняли свет. Меж деревьями рос высокий темный папоротник, на самой земле видна была высокая подстилка из засохших белесо-серых стеблей.

В лесу было прохладно. Далеко позади послышались трели какого-то (судя по голосу, молодого) истерея. Он не пел, а скорее распевался. Отдельные мелодичные ноты далеко разносились по округе; какая-то птица над нашими головами откликнулась на его трели, они посвистели немного вместе, но скоро затихли. Слышен был только шорох и хруст гравия.

Мы прошествовали через маленькую залитую солнцем поляну. Высокая светло-зеленая трава достала бы мне до плеч, вздумай я по ней прогуляться. Слева местность повышалась, где-то там, за деревьями, была пасека. Направо, в темный лес, уходила боковая дорога. Пахло травой и медом — то ли от пасеки, то ли от мелких белых цветочков ползучего растения-медоноса, оплетшего ближайшие кусты. Кейст, шедший впереди меня, поправлял пояс с сумками. Торренс насвистывал какую-то песенку, запрокинув голову. По голубому небу плыли белые барашки кучевых облаков.

Скоро мы вышли к реке. Здесь берег был обрывист, и внизу, у самой воды, росли деревья. Возле обрыва был дом со странной крышей, доходящей почти до земли. Перед домом был вкопанный в землю столик с двумя скамейками, за ними резной указатель на столбе оповещал всех на трех языках о том, что их путь приближается к Перевалу Снов. Дальше дорога снова углублялась в лес, отклоняясь от реки вправо. Вороны были совсем близко, они шли уже по той же дороге, что и мы, спустившись на нее с севера. Они были совсем близко, может быть, в метрах пятистах от нас. Ребята мои уже все почувствовали их и были напряжены, особенно два мерда, впервые попавшие на задание.

Дорога была уже не так широка, больше похожа на тропу. Гравий закончился. Здесь земля стала темнее — черная лесная почва, и лес становился гуще. Скоро мы подошли к подвесному мосту. По галечному дну весело катились белесоватые воды маленькой речки. Мне кажется, это была та самая речка, которая вытекает из озерца возле пещеры, но черт ее знает, так ли это. Этих речек здесь так много, они исчезают под землей и снова выныривают, текут то туда, то сюда, и кто из них кто, совершенно не разберешь. Вороны были уже так близко. Я остановилась у моста, поднимая правую руку и призывая к тишине. Мои ребята замерли. Кейст, слегка пригнувшись, подошел ко мне и остановился рядом. С того места, где я стояла, мне видны были небольшие, с плоскими крышами домики из светлых некрашеных досок и раскидистые клены. Молодой истерей сидел сверху на скамье возле клена и посвистывал что-то, трепеща крыльями. Я слышала далекий и тихий, еле различимый звук их шагов. Вдруг до нас донесся громкий беспечный каргский говор. Я ждала. Дальше дорога была открытой.

— Пусть отойдут подальше, — прошептала я кейсту. Он кивнул. Несколько секунд мы стояли, глядя друг на друга. Я вытащила меч из ножен и, пригибая голову, ступила на мост.

— Давайте, — сказала я и бросилась вперед.

Мы догнали их у самого входа в пещеру. Белая река в этом месте поворачивает к востоку, но тропа отклоняется от нее чуть раньше на юг, обходит невысокие рыжевато-белые скалы и пересекает широкий ручей, вытекающий из озера-ямы перед входом в пещеру. Через ручей был перекинут широкий добротный деревянный мост. Скальная стена сбоку загораживала вид на пещеру. Впереди была отвесная белесоватая с рыжими прожилками скала (тропа сразу за мостом поворачивала налево). Направо у самой воды росли невысокие клены, и ручей углублялся, вода приобретала зеленоватый оттенок, и дно становилось илистым; а слева видны были даже камни, слагавшие дно.