Прекрасный новый мир (Мв-23)

Советские — вот чудо! — не брали взяток. В отличие от цинских чиновников — которые, без подарка, и слушать бы не стали любого просителя. А советские солдаты не грабили — что было чудом не меньшим. Все помнили, что в прежние времена, размещение китайского гарнизона было бедой, хуже набега стаи голодных волков или налета саранчи на оазис — и "особый военный налог" на всю общину, и реквизиции (попросту, самый наглый грабеж) всего, что солдаты сочтут ценным. Наверное, СССР это очень богатая и сытая страна — где даже солдатам (которые в старой китайской иерархии стоят лишь чуть выше разбойников и нищих) платят столь щедро, что им нет нужды грабить? А еще, советские охотно покупают наши продукты и шерсть — а взамен привозят (и продают нам) много ценных вещей. И наших больных лечат в своих госпиталях, наравне со своими. Так что — под советскими жить, было гораздо спокойнее и сытее, чем прежде. И чем на юге — сейчас.

В далекой Москве — товарищ Сталин усмехался в усы, смотря на карту Синьцзяна. Тогда, перед войной, СССР ответил отказом на просьбу Шэн Шицая — пообещав рассмотреть "по окончании войны с Японией" — поскольку не был тогда заинтересован ссориться ни с самураями, ни с Чан Кай Ши, зато было желание, чтобы японцы поглубже увязли в китайской трясине. Но кто остановит нас теперь — когда Маньчжурия уже ССР, Мао благополучно помер от лучевки (попав под американскую Бомбу в Сиани), а в Пекине сидит верный ленинец Ван Мин, который против воли Москвы не пойдет? И потому, "есть мнэниэ", что этот край (богатый недрами) будет полезнее в составе СССР. Но, чтобы не обижать все же товарища Ван Мина — что говорил Ильич про право наций на самоопределение — и кто мы, чтобы Ленина поправлять?

И вот, жители Синьцзяна услышали слово "референдум". Вписать в бумагу, под чьей властью хотите быть — Сталина, Ван Мина, кого-то еще? Как жить под властью Сталина — все уже знали (рассказано выше). А кто такой Ван Мин — это тот, кто в Пекине сидит? Опять китайца на наши головы — спасибо, нам такого не надо!

Ну а третий вариант — и обсуждать не стоило. Поскольку к 1956 году здесь не осталось уже ни одной "общеуйгурской" политической фигуры. Масуд Сабри (пантюркист), Мухаммад Амин Бугра (гоминьдановец и ярый антикоммунист), Иса Юсуф Алптекин (националист, затем пантюркист) — погибли в междоусобицах (как утверждают, кто-то и не без помощи советских). Ну а вожди мелких кланов — не смешите! Пусть оттянут единицы процентов голосов ради демократии, не жалко!

Как голосовали те, кто был неграмотен? Просили русского солдата, стоявшего у ящика, куда надо было бросить бумагу, вписать того, за кого скажут.

Через десять дней было объявлено — что "свободным волеизлиянием уйгурского народа, Синьцзян-Уйгурия присоединяется к СССР". Все приняли как должное, не ожидая иного. Ну а с руководством Восточно-Туркестанской республики вся необходимая работа уже была проведена — возражений не последовало.

Однако же, дополнительные войска Туркестанского ВО — заранее приведенные в состояние полной боеготовности, на случай, если электорат Уйгурии (например, по наущению американского империализма) проголосует неправильно — все же вошли в Синьцзян. Чтобы объяснить и южанам-дунганам, в каком государстве они теперь живут. А кто не согласен — "седло, верблюд, Пакистан". Кто совсем не согласен — в землю. Уж если в тридцатые, пары полков РККА и отряда беляка Папенгута (числом также едва в полк) хватало, чтобы гонять десятитысячные орды — то послевоенная Советская Армия этих голодраных повстанцев втопчет в пыль.

-Нэ будет здесь "афгана" — сказал Сталин (в кругу особо доверенных) — наш опыт тридцатых, в подтверждение.

А дальше — будем Тибет освобождать! Где творится какой-то рабовладельческий ужас — руки за провинность отрубают эксплуатируемым крестьянам. Камрады из ГДР тоже захотели поучаствовать. Силами одной горнострелковой дивизии — у которой историческая эмблема, горный цветок. "Армия должна воевать — чтобы поддерживать тонус". Ну и конечно, о концессиях мечтают — в секторе Газа, апельсины, ну а здесь, что в недрах лежит.

Далай-Лама — жди нас, мы идем! И не бойся — будешь говорить то, что дозволено, сиди в своей Лхассе и дальше. А нет — так в следующем своем воплощении все осознаешь и проникнешься.

А ведь Эверест — не покорен еще! И когда выйдем наконец к индийской границе, нашим братьям в помощь — то интересно, кто первым на вершину взойдет?

Полина Лобанова. Ту-114, курс на Москву

Гул винтов давит, как море под килем. Самолёт вибрирует мягко, будто напоминая: мы не в салоне, а в небе, на высоте, где каждый вдох — работа. Я улыбаюсь — служебная улыбка, выученная, проверенная — и прислушиваюсь к англоязычной болтовне напротив.

Семейство Смитов вживую выглядит почти по-человечески. Почти. Умом я помню про интернационализм, на практике жду, когда из-под прилизанных манер полезет нутро — то самое, что на "Нахимове" три года назад дышало нам в затылок, пока бандеровские головорезы делали своё, по наущению своих американских хозяев (прим.авт. — см. Рубежи свободы). Тогда я стала сиротой. И тогда же сама "Анна Грозная" с Лючией вмешались в мою судьбу. Смоленцевское училище стало домом, а вопрос "что дальше" — приказом.

— Мисс, скажите честно, вы офицер НКВД? — это братец, Дэвид. Морская выправка, взгляд ершистый.

Улыбаемся и машем, Полина. Порядок такой. Потом — бьём наповал.

— Дэвид, — говорю я по-ихнему, чисто, — я всего на четыре года старше вашей сестры. У нас в этом возрасте только в армию призывают — рядовыми. До офицера мне далеко.

Старшие Смиты молчат — с тем высокомерным спокойствием людей, привыкших, что их слушают. Аманда изучает меня, как витрину. Дэвид не сдаётся:

— Неужели вы — всего лишь стюардесса?

— До посадки — да. А вообще, я окончила Смоленцевское училище в Москве. И надеюсь, что буду работать в "доме Русско-итальянской моды" Лючии Смоленцевой. Здесь я — по её просьбе.

Правда. Готовясь к этой миссии, я прошла полный инструктаж и даже практику — младшей стюардессой на таком же Ту-114, рейса Москва-Хабаровск. А здесь я играю роль старшей стюардессы: две другие, Вера и Катя, у меня в подчинении. Они обе старше меня — но забавно, что также уверены, что я из госбезопасности — и потому, слушают беспрекословно.

— Полина, — вступает Аманда, — у вас в школах часто проходят атомные тревоги?

— У нас в подвалах бомбоубежища, — отвечаю. — Они всегда готовы, мы знаем маршрут. Зачем разводить панику и мешать учебному процессу?

— Вы не боитесь атомной войны? — спрашивает тихо.

Мне хочется рассмеяться — не зло, горько. Я из Ленинграда. Из той зимы. Я помню, как пахнет железная печь и морозный хлеб, помню эвакуацию и деревенскую соху, запряжённую коровами. Меня не напугаешь словом "бомба". Напугать можно одним — проигрышем.

— Страх бесполезен, — отвечаю ровно. — Он парализует. Бояться надо не войны, а проигрыша. Значит — не бояться и делать, что должно.

— Это и есть ваш коммунистический фанатизм? — вмешивается миссис Смит. — Вы же не верите в Бога. У вас нет семьи?

— Родителей убили, — говорю спокойно. — Братьев, сестёр нет. Смоленцевское, для девушек — это то же, что суворовское и нахимовское, для парней. И... — позволяю себе тонкую улыбку, — атеизм — не ненависть к вере. Просто в современной картине мира для "чуда" нет места. Если Бог всемогущ — почему он, за семь дней сотворив мир, не сделал его совершенным? Без голода, болезней и войн — как рай?

— Кто может знать помыслы Господа... — бурчит Смит-старший.

— Тогда зачем толкователи? — приподнимаю бровь. — И у каждого, своя истина и свой костёр. У нас проще: законы истории описывают, а не оправдывают. Маркс-Энгельс-Ленин-Сталин не ссылались на небеса — они разбирали причинно-следственные связи.

Дэвид хмыкает:

— Превосходный политинструкторский ответ. И вы утверждаете, что не из НКВД?

— Во-первых, у нас министерства, — отвечаю. — Во-вторых, даже если бы я показала справку "я не из МГБ", вы бы поверили? Какой интерес представляет ваша семья для нашей разведки и контрразведки? Вы написали письмо. Его увидел товарищ Сталин. Он позволил визит. Миссис Смоленцева попросила меня помочь. Я согласилась. Мне заплатят. Всё.

Пауза. В салоне — приглушённое урчание моторов (в люксовом отсеке тихо, а вот чуть впереди..), тонкая дрожь пола. Я учтиво киваю:

— Леди и джентльмены, желаете пообедать? Вот меню. Выберите на вкус.

Они склоняются над карточкой, спорят о супе и мясе. Я выхожу в буфет. Передаю Кате заказ. Вера кивает: "Пять минут".

Мне хватает трёх.

Нижняя палуба. Узкий люк в крошечный отсек, наушники — и записи с "мухи" в решётке кондиционера оживают шёпотом. Магнитофон все пишет — но мне полезно узнать сейчас, что они думают обо мне — чтобы скорректировать свое поведение.

— Она старше, чем сказала, — шепчет Дэвид. — Точно не восемнадцать. Лейтенант. Или даже капитан.

— Двадцати нет, — мягко парирует миссис. — Лицо, кожа, руки. И она точно не воевала.

— Коммунистические янычары, — глухо говорит Смит-старший. — Сироты. Государство их подняло с самого низа — они платят верностью. Может, она и правда просто из школы миссис Смоленцевой.

— "Оплатят" — слышали? Подработка, — фыркает Дэвид. — Если все русские такие — мы ничего ей не докажем.

— Вера не истина, — вздыхает отец. — Двадцать лет назад я таких видел. Многие сгинули в лагерях. Пишут — сейчас мягче. Надеюсь, советские соблюдают приличия и гостей не сажают. Бог с нами.

— Это пиар, — резюмирует миссис. — Девочка поговорит со Сталиным — газеты напишут.

— А потом её отправят домой, — заключает Дэвид. — И мир останется таким же. Разве что Спарки продаст мемуары.

Достаточно. Снимаю наушники, закрываю люк и возвращаюсь наверх — всё та же улыбка, всё тот же шаг бортпроводницы. На тележках дымится суп, блестит бульон, белеют тарелки.

Я ставлю первую.

— Ваши блюда готовы, господа.

А внутри, под идеальной стойкой и ровным голосом, у меня — чек-лист. Графы: "контакт", "установки", "уязвимости". Всё заполнено. Всё аккуратно. Всё по плану.

Остров у побережья Кубы. Этот же день,.

Солнце стояло прямо над пальмами, палящее, как прожектор. Воздух дрожал над бетонными плитами бывшей военной площадки, пахло солью, смолой и бензином. Когда-то отсюда взлетали "Каталины" противолодочного патруля, охотясь за нацистскими субмаринами. Теперь — вместо пилотов и механиков — по базе сновали строители, охрана, и какие-то люди в белых комбинезонах, словно готовые к операции.

Седой человек в сутане стоял у обрыва, где волны с глухим ударом разбивались о причал, и крестился. Слёзы катились по его лицу.

— Господи... неужели Ты услышал мои молитвы?

Его руки дрожали не от старости — от восторга. Ведь именно ему поручили быть "пастырем" здесь!.

"Вы будете публичным лицом проекта, святой отец. Духовным наставником, символом добродетели. Остальное — на нас", — говорил тот гладко выбритый джентльмен из Фонда, подмигнув. — "Мы строим Рай. Мир, где несчастье станет уголовным преступлением!"

А потом рассмеялся: "Это шутка, святой отец".

Что ж — у сильных мира сего — весьма оригинальный юмор. Но даже у них бывает — что просыпается сострадание и любовь к ближним!

По периметру снова натянули колючую проволоку, починили прожектора и караульные вышки. "Во избежание недоразумений", — пояснили организаторы, улыбаясь. Рабочие, доставленные на баржах, выгружались под надзором крепких, веселых парней с дубинками и кольтами.

— Это наши добровольцы, — сказал один из "менеджеров" Фонда. — "Они ищут путь к духовному оздоровлению".

Что ж — хотя объявление с призывом ко всем желающим примкнуть к создаваемой общине ищущих счастья, было опубликовано в газетах — таких было пока немного. Но, как сказали все те же люди из Фонда — разве падшие, опустившиеся, погрязшие в грехах и богопротивном коммунизме не заслуживают душевного спасения более всех, и даже против своей воли? Посему, те, кого выгружали на причал — для святого отца были не каторжанами, а заблудшими овцами. А дубинки и пистолеты охранников — были не оружием, а посохами пастырей.

-Да будет вам счастье, дети мои — говорил святой отец, встречая новую партию будущих адептов — через праведный труд, к свету Рая!

После забора и вышек, строили бараки. И самое главное — Храм! Святой отец благословлял адептов на праведный труд — стараясь не замечать, что у некоторых на запястьях, следы наручников.

— Верьте, дети мои, — говорил он, проходя между рядами согнутых спин. — Здесь начнётся новая жизнь. Без зла, без войн, без греха.

Они молчали.

Самое большое здание, бывший ангар под ремонт гидросамолётов, переоборудовали под госпиталь. Ночами туда ввозили тяжёлые ящики, под рёв дизелей. Изнутри пахло фенолом и горячим металлом. "Современное медицинское оборудование", — сказали благодетели. Боже, неужели ты сумел вразумить сильных и богатых — относиться к братьям во Христе, как к людям, а не как к рабочему скоту?

— Янек, Сташек, Марек, Томек... мальчики мои, — шептал старый человек, глядя в багровый закат. — как жаль, что вы не дожили, не увидели это!

У ворот, между двух вышек, плотники приколачивали табличку. Чёрные буквы на белом фоне:

"ПРЕКРАСНЫЙ НОВЫЙ МИР"

— Да будет так. Пусть каждый входящий узнает: отсюда не уходят от счастья.

Он не знал — что в так называемом "госпитале" уже готовили операционные столы. Для запуска конвейера по "методу Дэвидсона" — поточному производству идеальных бессловесных рабов, посредством лоботомии, электрошока и наркотиков. Он не знал о разговоре, происшедшем пару месяцев назад между очень уважаемыми джентльменами — совсем не похожими на злодеев из кинофильмов:

-Перспективы этого дела — лично мне кажутся сомнительными. Низшие классы все ж весомый сегмент потребительского рынка. А что будут покупать ваши идеальные рабы — счастливые от обладания койкой и пайкой?

-Этот проект не для цивилизованных стран. А для туземных низов, которые и так весьма мало покупают наши товары. И у которых мы не планируем — ни повышать жизненный уровень (и уровень потребления) до нашего среднего класса, ни обеспечивать их высококвалифицированными рабочими местами.

А еще, святой отец не знал — что не только его фото на страницах газет, пишущих о "Новом мире", но и его подпись на всех важных документах. По которым лишь он был главой, организатором, идейным вдохновителем — ну а все остальные лица, не более чем наемными служащими: менеджерами, поставщиками, перевозчиками, охраной. Которые (в большинстве) совершенно не знали, что творится за запертыми дверями медблока!

И тем более, ни одно государство не было ответственно за происходящее! Формально, остров был территорией Кубы — но поверьте, что президент Батиста достаточно уважает людей из некоего благотворительного Фонда, совершенно не правительственной организации — штаб-квартира которой находится в Нью-Йорке, на Уолл-стрит! Чтобы не мешать их бизнесу — ни один местный полицейский или прокурор не приблизится к Острову и на пушечный выстрел.