Нет, не точно. И наказание ее постигло именно за отступления от христианских инструкций. Она не сообразила предать грешников адским огням живьем, как положено, а сперва всадила в них пули спертого у папы легко опознаваемого ствола. А потом еще и безбожно не убила невинную свидетельницу.
Я, было, уже смирил ее со стиксом. Добился непритворного сожаления о содеянном и благодарности за столь же гуманное отпущение, что ей принесу я. Но ее все-таки помиловали, заменили на пожизненное. И мы оба были рады расстаться.
Потом в деле раскрылись новые обстоятельства: баня все-таки стлела еще до полуночи. И пожизненное заменили червонцем.
Она пришла ко мне с цветами. Бывшие клиенты редко заглядывают ко мне поблагодарить за работу: она была первой.
Теперь у нас семья — просто фантастика. Она даже утверждает, что больше не ревнивица и мне позволяется аж налево махнуть. Дабы старый холостяк не помер от резкой перемены. Но я пас. Сам я лишь приводил в исполнение, а ей бывал по плечу и вынос.
Мой дом полностью преобразился. Мама в восторге, лелеет запоздалого внучка. И порой повторяет: я же всегда говорила, что женской руки не хватало в доме твоем. Сам чуешь разницу?
Я чую. Не только дома. Хоть и казенный оклад снизился, благополучие моей семьи растет. Ибо я недавно открыл в нашей казнильне харонову частную практику. По схеме, подсмотренной в родильне: частный платный уход с бесплатным завершением в казенной операционной. И спрос большой, так же, как на платные роды. Клиенты, вот, мне нередко говорят, мол, какая разница, каким способом они прикончили своих жертв. Да и присяжные то и дело трупы считают, но, мол, каждый умирает один раз, так не все ли равно, как... Однако ж самим, оказывается, даже очень не все равно. А супругу я пристроил в социальную службу — по реабилитации освобожденных. У них прекрасное взаимопонимание. И она приглашает меня выездным лектором. Я рекламирую рецидивистам свою услугу. И у нас хорошие успехи: ни один ее клиент пока что ко мне не обращался.
Нет, нехватки женской руки в моей жизни больше не наблюдается. Наоборот — даже излишек. Так и сохнет до сих пор на сквозняке чердака, как серая воронья нога.
Сувенир хренов.
33
Мудрая Т.А. Чёрная невеста 25k Оценка:6.25*12 "Рассказ" Проза, Мистика
ЧЁРНАЯ НЕВЕСТА
Прикольная церковь: гибрид средневекового замка со свадебным пирогом. Нет, правда. Высокий цоколь, круговая галерея с узкими бойницами, высоченный столп: то ли донжон, то ли барбакан. Лестница, ведущая ко входным вратам, крута и не имеет перил. Нижняя база в плане даёт крест, но не обыкновенный — больше всего он похож на цветок сирени или четырехлопастный клевер. А уж навершие башни! Натуральный венец, царский или свадебный. Из восьми лепестков по числу башенных граней, а сверху имперский крест на яблоке. Воспоминание о том, как на открытии здесь молился сам царь, а потом венчали его сына. Того самого, изменщика и задавленника.
Но мрачные мысли здесь не лезут в голову даже с мылом. Остаются на периферии сознания. Потому что — статуи и горельефы святых, щиты, гирлянды и цепи, амурчики под кодовым названием "путти" снаружи. Белая лепнина на голубом фоне, резные деревянные хоры и алтарная перегородка внутри. Поставленные дыбом фигуры в ярких хламидах строятся в боевую стену. Потемневшее масло недавно смыли с икон реставраторы, нежность прежних тонов и оттенков ушла в одно время с украденными государством окладами. Сусальное золото рам заменили на краску, ажурный мрамор на гипс... а так всё осталось как было.
Свет спускается из-под венчанной главы по ярусам, как по расходящимся книзу ступенькам, и широким снопом ложится мне под ноги.
Чтобы наткнуться на шелковистую, нежно-бархатную тьму.
В детстве я боялась спать одной в комнате: ночник не выручал, потому что едва мама его тушила, как силуэты оказывались на прежних местах и ещё ближе к кроватке с решётками по обеим сторонам. Такие прозрачные: словно вырезаны художником из складчатой папиросной бумаги или наведены мелком на свежем асфальте. Такие красивые: слишком для того, чтобы можно было их не бояться.
Себя саму я красивой не считала. Тёмно-каштановые волосы, когда у прочих дедсадовских девчонок были русые, голубоватые глаза-бельма, на переносице нечто вроде таких усиков, которые вырастают у брюнеток преклонного возраста. Оттого кажется, что вместо двух бровей перечёркивает лицо одна, большая такая и мохнатая. А вместо носа — тонкий хрящ.
Всё изменилось, когда маме посоветовали хорошего детского психиатра.
— Какая ты хорошенькая, Асечка, — сказал он нам обеим с порога. — Мама тебе репродукции икон показывала?
— Дома у нас список Богоматери старого дела, — ответила мама. — Казимирской.
— Теперь понятно, — кивнул он, смеясь внутри себя. — Там ведь очи неканонические — сплошная бледная синева. Кажется, вы, голубушка, будучи в тягости, часто Ей молились?
Это доктор к маме обратился: голубушка. Будто она птица какая-то.
Такое предание было: если долго смотреть на изображение, ребенок получится его копией. Вот доктор и пошутил.
Икона не может быть уродливой, даже если она совсем необычная. Значит, я и в самом деле хорошенькая.
А когда мама поделилась своими бедами, врач посоветовал сначала показать мои глаза окулисту. "Очень быстрая, почти мгновенная аккомодация, — поставил тот диагноз. — Не зрачок, а мимоза. Причём в одну сторону: от света к темноте. Яркий дневной свет может причинить боль, лампы накаливания — неприятную сухость век, современные эргономические светочи — общий дискомфорт. Имеет место своего рода атавизм, но в пределах нормы. Попробуйте пока дольше сидеть рядом с девочкой, не зажигая ночника".
Вот так и вышло, что к тому времени, как мне идти в первый класс, я почти подружилась со своими призраками: Летучей Голландкой, Хмурым Монахом, Скользящей и Дракокрысом. Мы были одинаково темны и одинаково светлы, в одной и той же степени имели право быть — и оттого могли беседовать на равных. Здесь нет никакой логики, но помогало это тогда мне здорово.
Вот только ничего нельзя было поделать с первым моим недостатком: излишней чувствительностью к свету, которая всё разрасталась. Мне покупали самые дорогие очки от солнца — стеклянные, тяжёлые, в оправе, напоминающей о сварке электродом. В жару приходилось пудриться или носить шапочку с длиннейшим козырьком. За манеру носить длинные рукава и юбки до щиколоток одноклассники дразнили меня мусульманкой.
Ночью всё было иначе: я снимала очки, сбрасывала одежду, и тёмная нежность омывала широко раскрытые глаза, тысячью ласковых пальцев касалась кожи, запускала их в плоть и невидимым излучением насыщала кости. В привычное для других время суток я стала спать всё меньше, ложиться в постель — всё раньше. Помимо прочего, к тому времени, когда я окончила колледж и стала совершеннолетней, мне хватало двух-трёх часов, наполненных быстрыми снами. В многоцветных видениях уже никогда не поселялся страх, хотя вдоволь было одиночества. Но одиночество во многом похоже на темноту: сначала смущает, а потом жить без такого не можешь.
Колледж был продвинутый, в универ оттуда мало кто поступал, но лишь по той причине, что работа по душе и без этого находилась. Я моделировала костюмы: конечно, не от кутюр, но и не прет-а-порте, — и сама шила. Они имели спрос у тех, кто хотел выглядеть по-своему.
А самый роскошный цвет, по-моему, чёрный. Как ворон и как смоль, как грива дикого жеребца и многослойный лак на китайской шкатулке. Вот нарядами в таком стиле я особенно увлекалась. Другие мои собратья увлеклись тоже.
Так кончилось моё одиночество индивидуальное и началось совместное.
Я стояла под самым куполом, слегка запрокинув голову: тяжёлый шлейф волочился аспидным хвостом, угольного цвета корсаж плотно держал рёбра и талию, воротник-стойка взрывался у самых ушей тончайшим испанским кружевом, перчатки, доходящие до локтя, придерживались на буфах рукавов широкими браслетами тусклого серебра со вкраплением гагатов. По корсажу вилась цепочка такого же металла с анкхом — египетским крестом, у которого наверху петелька. Неизбывные очки, сдвинутые на макушку, служили обручем для волос, закрывающих плечи и таких же чёрных, как и всё прочее. Кроме лица: поверх него я привыкла рисовать непроницаемо белую маску и заново наводить крутые брови той же оттеночной краской, что шла на волосы. В соответствии с рекомендациями Ивана Егорыча Забелина, который написал многотомную "Жизнь русского народа". Только вот свекольные румяна поверх белил мне класть не хотелось, а так адекватно.
— Слышь, девушка, — проговорил за моей спиной секьюрити. — Тут служба скоро начнётся, а ты прямо под ногами стала.
— Значит, и вправду так много народу, что затоптать могут? — я повернула к нему свою маску. Кажется, когда я входила, он её не видел, потому что слегка шарахнулся.
— Тьфу, и вправду готка.
— Готесса, — поправила я. — Готки — это в "Слове о Полку Игореве". Прекрасные готские девы. А у вас в самом деле так яростно причащаются плоти и крови Господней? Ну, что по человеку им нехило пройти?
Я нисколько не повышала голоса, интонация была самая мирная и распевная, однако охранитель покраснел как бурак и взвился с пол-оборота:
— Иди отсюда, сатанистка, пока добром просят.
— Я не из таких, — ответила я. — Свою веру внутри ношу, а не напоказ выставляю.
— Эту?
И он брезгливо подцепил пальцем анкх. Поднял к моему лицу:
— По чужому кресту вас и вычисляют. Тоже мне религия!
— Хвали свою веру, но не оскорбляй другие, — провещала я со значением. Любимый лозунг асасинов — это такие средневековые наркоманы и террористы, — но оттого слова не становятся хуже.
А поскольку своих хваталок этот дядюшка не отцеплял, я попробовала освободиться: вперед-назад.
И по нечаянности уронила с маковки окуляры.
Они хряпнули под его могучей ступнёй.
— Теперь я не могу уйти, пока друзья не придут, — сказала я тихо. — Они тоже на службу собираются, выведут меня с закрытыми глазами. Чтобы солнце бельма не обожгло.
Стражник открыл рот и только, наконец, попытался показать мне свой ум, как появился священник. Просёк ситуацию он мигом.
— Ты, милая, одета вполне пристойно, только макияж бы стёрла с губ — уж очень ярок. И волосы закрыть не помешает. Косыночку себе в нашей лавке купи, если у себя не отыщешь.
Либерал, однако.
— Только с чего ты по-вдовьи наряжена? — продолжал он. — Мы на праздник сюда приходим, а не на помин души. Тут цветное и белое куда уместней.
— Ох, батюшка, — вздохнула я. — Цветное — не для удручённой плоти, а белое — оно и есть самый траур. Как саван.
Смиренно поползла от центра к одной из барочных колонн и стала там, покрывшись кружевной мантильей, которая как по волшебству вылезла из моего корсажа. Мой любимый цилиндр нипочём не влазил за пазуху.
Освещение тут было в целом куда более терпимым и приятным, чем на улице. Народ сочился постепенно и неторопливо, закрывая меня от главных действующих лиц. Церковное пение я люблю куда больше евангельского речитатива, Но пока делать было нечего — пришлось вынести на своих хрупких плечах долгую службу.
Наконец, сверху заголосили певчие. Самый любимый момент!
Голос у меня мощный и полётный, хотя не очень поставлен. Природное меццо с контральтовым привкусом. Слова я побоялась накладывать на мелодию, чтобы не впасть в очевидное святотатство. И без того всё выглядело так, будто в хор миланских кастратов затесался юнец на самой грани половой зрелости.
Разумеется, тут меня крепко взяли за локоток и вывели под мои приговоры:
— Другие бабуси ведь подпевают, разве нет? И с фэйс-контролем у меня в порядке. А друзей, так и быть, на паперти встречу, чтобы сюда не заходили. Вот так и не удалось в очередной раз.
Полная ерунда. Я сегодня уже раза три добилась чего хотела.
..И вот я смотрю на Христов Замок со стороны: толстый перст, зажатый в кулаке. Конечно, выглядывать неизвестно кого на обрывистом крыльце — не самая лучшая методика, тем более что под старинными дубами лежит почти непроницаемая тень, а ветерок приятно леденит кожу под моими шелками. А снаружи играют в свою безумную игру пронизанные светом краски: версальская зелень газонов, перекормленные розы и лилеи, выстриженные садовыми ножницами витые миксбордеры. Тоже в духе домашнего барокко.
Меня видно из прорезей галереи, оттого жду я не очень долго: и вовсе не приятелей по цвету и расе.
Ага, вот и ловец поспешает. Отделяется от струйки самых торопливых прихожан и течёт в мою сторону. После небольшого скандала на диво толерантные служители божьи почти всегда стараются этот скандал замять.
Молодой человек в сером кителе прямого покроя и брюках. Светлый шатен, причём, похоже, натуральный: редкость в наши интернациональные времена. Говоря откровенно — рыжий. Огонь и белизна почти без веснушек, золотые глаза. Черты лица и фигура также не без приятности. Хорист или служка?
— Я вам новые очки принёс, — говорит без каких-либо вступлений и опускается рядом на скамейку, направляя их на меня, точно указку. Brendasport. Марка так себе, но уж и то хорошо, что горнолыжные, почти такие же массивные, как моя недавняя потеря.
— Пожалуйста, соблюдайте дистанцию, вы вторгаетесь в моё личное пространство, — чеканю я. — В смысле, отодвиньтесь подальше к краю.
Это явно не совсем то, к чему готовился наш семинарист (ну да, униформу я распознала). Возможно, он ожидал того, что я не куплюсь. Может быть, напротив, полагал, что я инстинктивно потянусь за даром, а потом отдёрну пальчики.
А теперь слегка сбитый с панталыку студент послушно ёрзает вдоль скамьи крепкими спортивными ягодицами.
— Простите, мне ведь говорили, что у готов свой этикет. Который позволяет мужчинам и женщинам общаться без трений. Вообще извините нас всех, ладно? Люди в храме упёртые, но в целом ничего себе.
— Конечно, о чём речь. Извиняю. Очки-то откуда?
— Мои. Я в них не очень нуждаюсь: для походов что получше раздобыл.
В непринуждённой беседе выясняются три вещи. Он щедр. Он горный турист со стажем, И, наконец, он куда лучше знает наши обычаи, чем признаётся.
Окуляры я беру: грех отказываться от благодати. Слово за слово, нога за ногу, и мы уже не торопясь двигаемся к ближайшему постному кафе. Очень и очень неплохому, но цены там — не для рядовых богомольцев.
Что ещё раз доказывает, что хорошенький мальчик работает приманкой.
Ну, praemonitus praemunitus. На предупреждение рассудка забьём. И так вооружены неплохо.
— А вы...можно на ты? — неплохо поёте. Поешь. Слух не абсолютный, но это поправимо.
— Я не читаю по нотам.
— Поют же "а капелла", верно?
Верно. Церковнославянские мелодии крюкового письма.
Я не читаю в твоих мыслях, говорю тебе. Только поют и "а капелла", союз тебе на язык так и не подвернулся, служитель культа.
На прощанье мы обмениваемся посулами позвонить и именами. Ярослав и...
