Были, конечно, регионы, недоступные для ислама. В некоторых кругах ислам был встречен скептически. Кабир из Бенареса был поэтом секуляристских наклонностей.

Чувствуя свою силу, ты обрезаешься —

Я не могу с этим согласиться, брат.

Если твой Бог одобрил обрезание,

почему ты не родился обрезанным?

Индусы оказались немногим лучше перед лицом скептицизма Кабира:

Если, надев нить, ты становишься брахманом,

Что надевает жена?... Индуисты, мусульмане, откуда они все взялись?17

Фанатизм оказался более эффективным средством ограничения распространения ислама, чем скептицизм. Индусы обычно упорно сопротивлялись прозелитизму мусульман. В южной Индии воинственное государство Виджаянагар заявило о своем неповиновении своим названием, которое означает "город победы". В 1443 г. он произвел впечатление на посетителя-мусульманина как "такой, что глаз не видел ничего подобного" в пределах шестидесятимильного кольца из семи стен. Раджи Виджаянагара называли себя "повелителями Восточного и Западного океанов". Согласно принципам правителя начала XVI в.,

"[король] должен улучшать гавани своей страны и таким образом поощрять ее торговлю, чтобы свободно завозить лошадей, слонов, драгоценные камни, сандаловое дерево, жемчуг и другие товары... Привлекайте к себе купцов из дальних стран, которые ввозят слонов и хороших лошадей, предоставляя им деревни и приличные жилища в городах, предоставляя им ежедневные аудиенции, даря подарки, и позволяя получать достойную прибыль. Тогда эти товары никогда не достанутся вашим врагам"18.

Однако на практике столица находилась настолько далеко от моря, насколько это было возможно, а отдаленные провинции было трудно контролировать. К 1485 г. мощь соседей Виджаянагара, казалось, не только остановила экспансию государства, но и поставила под угрозу само его существование. Поступление налогов из прибрежных торговых центров прекратилось по мере того, как границы отодвигались вглубь страны. Мусульманские военачальники узурпировали приграничные территории. Поэтому разочарованный генерал Салюва Нарасимха устроил путч и подготовил государство к войне. Облегчение было временным. После его смерти в 1491 г. возобновившаяся борьба за трон едва не уничтожила королевство, пока в 1492 г. другой амбициозный военачальник, Нараса Наяка, не пришел к власти, провозгласив себя королем. Благодаря этим сильным людям государство благополучно выжило и возобновило экспансию поколение спустя.

Джихад был одним из средств распространения и консолидации привлекательности ислама или, по крайней мере, мусульманской власти. Агрессивные султанаты оправдывали свои войны ссылками на религию. В 1470 г. о них сообщал русский купец Афанасий Никитин, с благоговением описывая их военную мощь и рассказывая о некоторых их набегах на индуистские земли. Его рассказ о том, что он назвал своими "греховными странствиями", искажен его отказом от своего торгового призвания (он настаивает на том, что индийский перец и ткани не имеют никакой ценности), а также ужасным чувством вины, охватившей его из-за компромиссов и уклонений от веры, на которые он был вынужден пойти, чтобы торговать и даже выжить во владениях правителей, гордившихся своим мусульманским фанатизмом. Он уверяет (слишком часто), что остался верен христианству, но его собственные свидетельства ясно показывают, что ему пришлось отречься от своей религии, по крайней мере внешне. Основная цель его книги, по-видимому, состояла в том, чтобы торжественно предостеречь единоверцев-христиан от торговли в Индии, где они подвергнут опасности свои души. После многих месяцев пребывания в царстве Бахманидов в Декане, Индия, он не смог вычислить дату Пасхи.

"У меня с собой ничего нет, никаких книг; те, что я привез из России, пропали, когда меня ограбили. И я забыл христианскую веру и христианские праздники и не знал ни Пасхи, ни Рождества... ибо я живу между двумя верами"19.

Никитин сообщал, что Бахманиды командовали миллионной армией, вооруженной огнестрельным оружием, в том числе тяжелыми пушками. Доспехи султана были сделаны из золота, инкрустированы сапфирами и бриллиантами. Его советников носили по улицам на золотых носилках. Его сопровождали сотни слонов в доспехах, каждый из которых нес бронированный хаудах, полный вооруженных воинов. Государство действительно находилось на пике своего могущества. При предприимчивом фаворите Махмуде Гаване в 1460-1470-х гг. власть султана усилилась за счет знати, а границы расширились за счет соседей. Но кампании как внутри султаната, так и за его пределами вызвали недовольство и истощили силы государства. В 1482 г. султан приказал убить министра якобы за то, что он "осмелился встать на нашем пути и попытался объединиться с нашими врагами"20. Его господин вскоре последовал за ним в могилу, оставив трон двенадцатилетнему Шихабуддину Махмуду. Последовавшая за этим борьба за власть между министрами и военачальниками привела к массовым убийствам, спровоцировала народное восстание и позволила влиятельным лицам в провинциях узурпировать власть и, по сути, отделиться от султаната. К 1492 г. государство Бахманидов находилось на грани распада. В течение следующих нескольких лет Шихабуддин восстановил свою власть, одержав ряд побед над непокорными вассалами, но лишь временно приостановил распад.

Могущество мусульманского султаната Гуджарат достигло своего пика примерно в то же время. Махмуд-шах Бегарна (1469-1511) отвоевал Чампанер у его индуистских хозяев в 1484 г. и начал масштабную реконструкцию города, о чем до сих пор свидетельствуют роскошные руины дворцов, базаров, площадей, садов, мечетей, ирригационных резервуаров и декоративных прудов. Здесь располагались мастерские по производству тонкого шелка, тканей и оружия, а за городскими стенами было разрешено строить индуистские храмы. Самый могущественный подданный султана, Малик Аяз, прибыл в Гуджарат в 1480-х гг. как русский раб, прославившийся доблестью и меткой стрельбой из лука, в свите хозяина, который подарил его султану. Освобожденный за храбрость в бою — или, по другой версии, за то, что убил ястреба, испачкавшего своим пометом голову султана, — он получил звание капитана области, включавшей древнее портовое поселение, только что возродившееся, благодаря непосредственным предшественникам Малика, после того, как на протяжении столетий было скрыто зарослями джунглей. Он превратил Диу во впечатляюще укрепленный торговый центр и убедил грузоотправителей из Красного моря, Персидского залива, Малакки, Китая и Аравии использовать его в качестве ворот в северную Индию. Его образ жизни отражал ценность торговли. Когда он посещал султана, его караван состоял из девятисот лошадей. Он нанял тысячу водоносов и угощал своих гостей индийскими, персидскими и турецкими яствами, которые подавали на китайских фарфоровых блюдах.

Ни одно государство в Индии в то время не могло сравниться с Делийским султанатом, зародившимся в традициях многочисленных гегемоний, основанных в Индии вторгшимися династами; это был скорее рэкет, чем государство, господство, разделенное между членами хищнических кланов и этническими сородичами. Когда Бахлул, отец-основатель, прибыл из Афганистана, он написал на родину, рекламируя богатство Индии и призывая своих сородичей отказаться от своей родной бедности и последовать за ним. Они устремились туда, как показалось местным жителям, "как муравьи или саранча". Но размер и разнообразие его владений и возможностей вскоре заставили Бахлула привлечь на свою сторону все больше людей. У него на службе было двадцать тысяч монголов. По мере расширения границ становилось все более разумным и необходимым нанимать местных жителей — при условии, что они были мусульманами или станут ими в будущем.

Преемник Бахлула, Сикандар Лоди, взошедший на трон в 1492 г., перенял местные придворные ритуалы и "отдавал предпочтение аристократам и шейхам из Аравии, Персии и различных частей Индии"21. Дед Сикандара Лоди по материнской линии был простолюдином-ювелиром — позор, который едва не стоил ему трона. В вопросах манер и морали у него были высокие стандарты и строгие правила. Как и все мусульманские правители того времени, он нанимал летописцев, которые прославляли его так щедро, что подрывали всякое доверие, оправдывая, например, "заботой о его здоровье" пристрастие к выпивке этого якобы бескомпромиссного поборника шариата. Он, конечно, нарушал свои собственные правила, включая запрет на бритье. Он творил чудеса, повелевал джиннами и владел волшебной лампой, которая показывала ему, что происходит в далеких краях 22. Он выпорол знатных людей, которые, затеяв драку, сорвали игру в поло. Он отклонил эротические ухаживания чрезмерно восхищенного шейха, опалив себе бороду.

Его фанатизм вызывал отвращение даже у его собственных летописцев. Он разрушал индуистские храмы, крушил статуи, запрещал обряды. Когда шейх оспорил справедливость запрета на совершение священных для индусов омовений, султан в гневе поднял на него меч. Его призванием были завоевания: вот почему он называл себя Сикандаром — местной формой имени Александра Македонского. Он даже аннексировал такие отдаленные земли, как Бихар и Дхолпур. Но он оставил государство чрезмерно разросшимся и обедневшим. Он разбивал индуистских идолов на куски и отдавал их мясникам-мусульманам вместо гирь для взвешивания мяса. Он превращал храмы в мечети и медресе. Он сжег заживо индуистского святого за то, что тот сказал: "Ислам и индуистская дхарма одинаково приемлемы для Бога, если следовать им искренне и с чистым сердцем". Он часто сносил храмы и возводил на их месте мечети, о чем свидетельствует его поведение в Мандраиле, Утгире и Наваре. Он издал указы, подкрепленные угрозами смертной казни, запрещающие индуистский обычай мыться и бриться в ознаменование праздника летнего солнцестояния 23.

Однако агрессия, вероятно, в меньшей степени способствовала распространению ислама, чем мирный прозелитизм: приобщение к мусульманской культуре посредством торговли и медленной, иногда неблагодарной работе миссионеров. На территориях, которые впоследствии стали Малайзией и Индонезией, как и в Африке, другой крупной арене исламской экспансии того времени, средством пропаганды был "джихад слов"24.

Торговля способствовала перемещению живых примеров мусульманского рвения между городами и назначению мусульман начальниками портов, таможенниками и агентами деспотических монополистов. Торговые государства были разбросаны по побережью Суахили, но общепринятое представление о том, что там проживали народы, занимавшиеся океанским мореплаванием, неверно. На протяжении многих поколений суахили в ответ на расизм западных хозяев культивировали неафриканский образ жизни, подчеркивая свои культурные и торговые связи с Аравией и Индией. После обретения независимости некоторые из их внутренних соседей взяли реванш, относясь к ним как к колонистам, точно так же, как внутренние общины Либерии и Сьерра-Леоне относились к потомкам переселенцев из числа освобожденных рабов в Монровии и Фритауне как к чуждой и заслуженно отвергнутой элите. В Кении политики-демагоги угрожали изгнать суахили из страны, как если бы они были иностранными захватчиками. Тем не менее, язык суахили, хотя и содержит множество заимствованных арабских слов, очень похож на другие языки банту. Те, кто говорят на нем, пришли на побережье из глубины материка, возможно, тысячи лет назад, и сохранили связи с внутренними районами, которые никогда не нарушала их торговля с посетителями из Индийского океана.

Прибрежное расположение городов суахили создает обманчивое впечатление о том, почему море было так важно для них: они были так расположены из-за близости к пресной воде, сухопутным маршрутам, и источникам широко продаваемых кораллов, а также из-за доступа к океану. Представители элиты обычно выдавали своих дочерей замуж за деловых партнеров, а не за приезжих иностранцев. Лишь в немногих городах имелись хорошие якорные стоянки. Более половины из них имели плохие гавани или не имели их вовсе. Город Геди, занимавший площадь в восемнадцать акров, окруженный стенами высотой в десять футов и имевший дворец шириной более ста футов, находился в четырех милях от моря. Торговцы-суахили странствовали вдоль побережья и часто посещали внутренние районы, приобретая золото, древесину, мед, циветт, рога носорога и слоновую кость для продажи арабам, индийцам и гуджаратцам, которые переправляли их через океан. Они были классическими посредниками, которые, по-видимому, считали, что риски трансокеанской торговли не оправданы до тех пор, пока клиенты сами прибывают к их берегам.

Португальцы, побывавшие на побережье Восточной Африки в начале XVI в., заметили отношения любви и ненависти, которые связывали суахили с внутренними районами. С одной стороны, эти две зоны нуждались друг в друге для успешной торговли; с другой стороны, религиозная вражда между мусульманами и их соседями-язычниками подталкивала их к войне. По мнению Дуарте Барбозы, именно поэтому у прибрежных жителей были "города, обнесенные прочными стенами из камня и известкового раствора, поскольку они часто воевали с язычниками на материке"25. Существовали и материальные причины конфликта. Суахили нуждались в плантациях, приобретаемых за счет жителей внутренних районов, для выращивания продуктов питания, а также в рабах для работы на них. Прибрежные и внутренние народы столь же часто совершали друг на друга набеги и требовали дань, сколь и вели регулярную торговлю. Когда в начале XVI в. сюда прибыли португальские наблюдатели, у них сложилось впечатление, что Момбаса, величайший из портовых городов суахили, жил в страхе перед своими соседями-мозунгулло, "дикарями", вооруженными отравленными стрелами, у которых не было "ни закона, ни короля, ни каких-либо других занятий, кроме воровства, грабежей и убийств"26. Но ислам служил стандартным предлогом для военных действий, если не их истинной причиной. Эта религия прочно укоренилась среди городского населения суахили после почти полутысячелетия прозелитизма со стороны заезжих торговцев, а также суфиев и шейхов, которых они иногда перевозили на своих кораблях. К началу XIV в. приезжие мусульмане обычно восхваляли их ортодоксальность. Вероятно, только в XVI в., когда португальские пираты нарушили торговлю на побережье Суахили в Индийском океане, местный ислам начал отходить от основного течения.

Для некоторых городов океан имел решающее значение. Килва была одним из крупнейших торговых центров суахили, потому что муссоны делали ее доступной для трансокеанских торговцев в течение одного сезона. Хотя существовали и более южные порты, богатые золотом, такие как Софала, до них можно было добраться только после утомительного ожидания, обычно в Килве, смены ветра. Торговцы из Гуджарата, похоже, редко удосуживались совершать плавания дальше на юг, чем Момбаса или Малинди, куда торговцы привозили товары со всего побережья вплоть до Софалы. Гуджаратцы расплачивались за свои покупки прекрасными индийскими тканями из шелка и хлопка.

На противоположном берегу океана, в Юго-Восточной Азии, исламу было труднее проникнуть в аграрные государства, которые были мало заинтересованы в торговле на дальние расстояния. Кхмерское королевство на территории, которая впоследствии стала называться Индокитаем, представляло собой самостоятельное государственное образование, производившее достаточно риса, чтобы прокормить свое население. Его правители никогда не проявляли никакого интереса к установлению торговых отношений по собственной инициативе, хотя на рубеже веков они перенесли свою столицу на место нынешнего Пномпеня, очевидно, пытаясь усилить свой контроль над доходами от морской торговли. Вьетнам, географически и культурно близкий к Китаю, проводил политику, активно враждебную внешней торговле. Ле Тхань Тонг, правивший с 1460 по 1497 год, запретил оставлять земли необработанными, раздробил крупные поместья, колонизировал приграничные территории пленными и демобилизованными солдатами, а также предоставил налоговые льготы тем, кто прокладывал ирригационные каналы и выращивал тутовые деревья. Он почти удвоил размер своего королевства за счет завоеваний на юге, которые вышли за пределы Куинона. Он издал постановления, которые казались слишком совершенными, чтобы их можно было когда-либо применять на практике, в соответствии с которыми все его подданные были распределены в порядке ранга под властью назначенных королевской властью бюрократов. Он построил по стране литературные храмы, где начинающие мандарины могли изучать труды Конфуция и готовиться к экзаменам для поступления на государственную службу по китайскому образцу. Наделяя полномочиями конфуцианских бюрократов и насаждая строгий свод законов, вдохновленный Конфуцием, Ле старался сникать поддержку общественного мнения, представляя себя реинкарнацией героического предка.