В сентябре 1939 года, когда Советский Союз вступил во Вторую мировую войну, он аннексировал западноукраинские и белорусские территории, находившиеся под властью Польши. Присоединение представили как освобождение братских народов от гнета и их воссоединение с собратьями. С тех пор Сталин должен был уравновешивать интересы русского народа, недавно получившего новый статус первого среди равных, с требованиями и ожиданиями меньшинств. Этот баланс окажется наиболее важным для отношений русских, украинцев и белорусов — восточнославянского ядра Советского Союза.
17 сентября 1939 года Красная армия перешла советско-польскую границу и двинулась в центр Польши, уже бывшей под контролем Германии. Вячеслав Молотов, подписавший пакт о ненападении с Риббентропом менее месяца назад, обратился к советским гражданам по радио. Он пытался объяснить то, что многие из соотечественников, не говоря уже об остальном мире, сочли актом открытой агрессии, совершаемой совместно с антидемократическим и антикоммунистическим нацистским режимом. Объяснение Молотова было удивительно простым: Красная армия пересекла границу, чтобы защитить собратьев — восточных славян — украинцев и белорусов, населявших восточные воеводства Польши. Молотов уверял:
От Советского правительства нельзя также требовать безразличного отношения к судьбе единокровных украинцев и белорусов, проживающих в Польше и раньше находившихся на положении бесправных наций, а теперь и вовсе брошенных на волю случая. Советское правительство считает своей священной обязанностью подать руку помощи своим братьям-украинцам и братьям-белорусам, населяющим Польшу1.
Формулировку предложил Сталин во время ночных обсуждений с послом Германии в Москве Фридрихом Вернером фон дер Шуленбургом, которого он вызвал в свою кремлевскую приемную рано утром 17 сентября. Неделей раньше Молотов сказал Шуленбургу: “Советское правительство намеревалось… заявить, что Польша разваливается на куски и что вследствие этого Советский Союз должен прийти на помощь украинцам и белорусам, которым «угрожает» Германия”2. Затем добавил: “Этот предлог представит интервенцию Советского Союза благовидной в глазах масс и даст Советскому Союзу возможность не выглядеть агрессором”3. Немцы протестовали, но Молотов не уступил. “Советское правительство, к сожалению, не видело какого-либо другого предлога, — телеграфировал Шуленбург 16 сентября, — поскольку до сих пор Советский Союз не беспокоился о своих меньшинствах в Польше и должен был так или иначе оправдать за границей свое теперешнее вмешательство”4.
Сталин 17 сентября согласился вычеркнуть ссылку на германскую угрозу. Осталось лишь упоминание об опасности, якобы создаваемой распадом польского государства, но от нее предстояло спасти те же народы — украинцев и белорусов. Список тех, кого Советский Союз собирался “спасать”, был неполным. В него не вошли не только евреи, которых было немало на территориях, которые в скором времени должны быть “воссоединены”, но и поляки: советско-германская демаркационная линия, проведенная Молотовым и Риббентропом в августе 1939 года, оставила советской стороне не только этнически украинские и белорусские земли, но и части Варшавского и Люблинского воеводств, населенные в основном поляками. Сталин явно не хотел раздражать Гитлера, говоря, что спасает евреев. Поляков от поляков? Бессмыслица. А вот украинцы и белорусы — другое дело.
СССР давно уже не пытался завоевать расположение украинцев и белорусов в Польше и других сопредельных государствах с целью продвижения мировой революции. С ростом угрозы со стороны Германии он перестал считать представителей этих народов, живших в СССР, союзниками в случае вероятного наступления на запад. Теперь на них смотрели как на потенциальных предателей в случае вторжения Германии. Недавняя угроза такого развития событий возникла в марте 1939 года, когда Германия уничтожила Чехословацкую республику. Правительство Карпатской Украины, бывшей автономии на востоке Чехословакии, объявило о независимости. В Москве усилились опасения, что Гитлер воспользуется этим поводом и объявит СССР войну под лозунгом воссоединения украинских земель. Гитлер решил не разыгрывать против Сталина “украинскую карту” и отдал Карпатскую Украину Венгрии, разгромившей движение за независимость. Но Сталин усвоил урок. Он не хотел больше украинских или белорусских анклавов за пределами СССР и не хотел “делить” какую-либо этническую группу, в частности поляков, со своим новым союзником.
В середине сентября Сталин решил пересмотреть договор и изменить разделительную линию между сферами немецкого и советского влияния в Восточной Европе. Он попросил Риббентропа снова приехать в Москву. Нацистский министр иностранных дел вскоре явился. Советская кинокамера запечатлела его прибытие 27 сентября 1939 года. Риббентроп в длинном кожаном пальто перед советскими командирами вскинул руку в нацистском приветствии. На следующий день Риббентроп и Молотов провели на карте новую линию, которую Сталин подписал синим цветом, а Риббентроп красным. По новому соглашению, Сталин обменял этнически польскую территорию вокруг Варшавы и Люблина на Литву в Прибалтике. Пока это означало, что советская оккупация Польши ограничивалась территориями, населенными в основном украинцами и белорусами. Большинство восточнославянских территорий, в том числе город Львов, который недолго удерживала царская армия в 1914—1915 годах, переходили под контроль Сталина — это было неожиданное воплощение мечты нескольких поколений созидателей русского народа периода империи.
Новые оккупанты с Востока вошли во Львов под символическими знаменами Советской Украины. Это изменение отразилось в именовании подразделений Красной армии, участвовавших в операции, — их назвали Украинским фронтом. В Белоруссии аналогичные подразделения Красной армии составляли Белорусский фронт. Обосновывая вступление СССР во Вторую мировую войну и аннексию вновь оккупированных украинских и белорусских территорий, Сталин обратился к риторике 1920-х годов. Но не только. Это было также частичное возвращение к политике национал-коммунизма и эксплуатация культурных аспектов украинского и белорусского национализма. Осенью 1939 года бывшие воеводства Восточной Польши были объявлены частями Украинской и Белорусской ССР. Оккупация преподносилась как триумф советской национальной политики и выражение дружбы народов. Использование “национальной карты” в западных частях вновь расширенных республик привело к реабилитации части украинской и белорусской культурной повестки, которая впервые была реализована в 1920-х годах.
Но времена изменились. В основе новой советской идентичности теперь лежал русский национализм, и мобилизация других восточнославянских национализмов была обусловлена этой новой реальностью. Законы о включении бывших польских территорий в украинские и белорусские республики потеснили символический статус русских как единственного великого народа в СССР: украинцы и белорусы в этих законах назывались так же. Но некоторые великие народы все же были “равнее” других. И потому Владимир Пичета, ректор Минского университета в 1920-х годах, арестованный в 1930 году и обвиненный одновременно в великорусском шовинизме и белорусском национализме, выйдя из тюрьмы, решил, что в новых условиях обвинение в шовинизме безопаснее, чем в национализме, и в брошюре, написанной для массового распространения, приветствовал аннексию Восточной Польши в духе дискурса дореволюционных времен как воссоединение исторических русских земель.
Если доверять сообщениям сталинских органов госбезопасности, вступление в войну население СССР по большей части встречало с восторгом. Молодое поколение, воспитанное в советской марксистской идеологии и пропитанное антифашистской риторикой, ошибочно приняло его за начало советско-германской войны, долгожданную битву коммунизма с фашизмом. Многие представители советской русской интеллигенции приветствовали это как возвращение “древнерусских земель” — повторялась имперская эйфория первых месяцев Первой мировой войны. Наконец, некоторые советские украинские и белорусские интеллектуалы приветствовали войну как воссоединение своей родины. Но официальной политике еще долго предстояло виться между сталинской догмой, господствующим русским национализмом и вновь востребованным украинским и белорусским национализмом.
Как всегда, украинцы стали основным вызовом режиму при формулировании новой национальной идеологии и в конечном итоге политики. Восстановление традиционного украинского нарратива, включавшего гордость казачьей историей Украины, началось за несколько лет до начала Второй мировой войны, в основном в рамках подготовки к войне. При этом в украинский нарратив вошли лишь те части украинской истории, которые соответствовали дореволюционной имперской концепции общерусской нации.
Важнейшим символом нового подхода к русским и украинским историческим нарративам стала фигура казачьего гетмана XVII века Богдана Хмельницкого, которого в советской литературе середины 1930-х годов клеймили “предателем и ярым врагом восставшего украинского крестьянства” и творцом “союза украинских феодалов с русскими”5. Во время коммунистических демонстраций власти загораживали дореволюционный памятник Хмельницкому в центре Киева и рассматривали вопрос его сноса. Но гетман был значимым героем русской имперской историографии, сделавшим вклад в “воссоединение Руси” и борьбу с Польшей. Это оказалось ключевым фактором его реабилитации в советском историческом дискурсе. Учитывая сложившиеся обстоятельства, “возвращение” Хмельницкого началось в Москве, а не в Киеве, и произошло это на самом высоком уровне.
В августе 1937 года советские газеты опубликовали постановление жюри правительственной комиссии, касавшееся новых учебников истории. В представленных на конкурс работах, как и раньше, роль гетмана оценивалась критически. В постановлении читаем: “Авторы не видят никакой положительной роли в действиях Хмельницкого в XVII веке, в его борьбе против оккупации Украины панской Польшей и султанской Турцией”6. Текст постановления написал сам Сталин. Далее он говорил, что присоединение Украины и Грузии к Российскому государству было “все же наименьшим злом”7 по сравнению с их захватом другими иностранными державами. Элементы традиционных украинских и грузинских нарративов, прославлявшие их объединение с Россией, теперь снова были в чести.
С изменением политики в Москве украинские писатели воспользовались возможностью восстановить хотя бы часть своего наследия. Молодой украинский драматург Александр Корнейчук быстро сочинил пьесу “Богдан Хмельницкий”, в которой превозносил казацкого гетмана за войну против Польши. Сторонники старого классового подхода к истории выступили против Корнейчука, но руководство партии в Москве поддержало политически проницательного автора. В 1939 году спектакль был поставлен в Малом театре в Москве, пьеса начала свое триумфальное шествие по театрам всего СССР. И пьеса, и фильм, поставленный по ней в 1941 году, получили Сталинскую премию — высшую награду в области литературы и искусства. Хмельницкий стал членом советского пантеона героев наравне с Александром Невским, Мининым и Пожарским.
Спектакль по произведению Корнейчука был в числе театральных постановок, привезенных во Львов и на запад Украины сразу после аннексии этих территорий. Сам Корнейчук служил полномочным представителем советской украинской культуры на недавно оккупированных территориях и играл важную роль в украинизации местного культурного пространства, где прежде не просто преобладали, но безраздельно властвовали поляки. Осенью 1939 года польские театральные и оперные постановки были срочно заменены украинскими и русскими.
Власти приступили к украинизации прессы и системы образования. Этнических поляков увольняли из административных, культурных и образовательных учреждений. Бывших польских политиков, военных и полицейских массово подвергали арестам, бросали в тюрьмы или ссылали в отдаленные районы Советского Союза. Одновременно местную украинскую интеллигенцию привлекли к участию в деполонизации и украинизации административного аппарата, системы образования и культуры региона. Однако ключевые должности сохранялись для кадров, приезжавших с востока, таких как Михаил Марченко, новый ректор Львовского университета. Он был переброшен на должность из Института истории Украины в Киеве, где заведовал сектором феодальной эпохи и работал над диссертацией об украинско-польских войнах второй половины XVII века. Под надзором Марченко в университете сняли с административных должностей польских профессоров, ввели курсы на украинском языке, было увеличено число студентов — этнических украинцев. В 1919—1939 годах университет носил имя Яна Казимира — короля, воевавшего против Богдана Хмельницкого в 1651 году, теперь же он получил имя Ивана Франко, крупного украинского писателя и публициста эпохи, предшествовавшей Первой мировой войне.
Польские профессоры, многие из которых потеряли не только свои административные должности, но и работу, ненавидели Марченко. Но вскоре оказалось, что сам Марченко находился под подозрением. Весной 1940 года его сняли с должности, после возвращения в Киев он был помещен под особый надзор. В июне 1941 года Марченко арестовали по обвинению в связях с украинским националистическим подпольем. Взлет и падение Марченко, стоявшего у руля Львовского университета, совпало со взлетом и падением украинизации на вновь присоединенных территориях. Хотя Москва предприняла мощный рывок украинизации с осени 1939 года до весны 1940-го, поддерживая местные украинские кадры и преследуя польскую “старую гвардию”, к лету политика изменилась. Поляков все еще преследовали, но кое в чем им шли навстречу, тогда как украинцев поддерживали в культурной политике, но пресекались любые реальные или мнимые проявления политического национализма. По мнению Москвы, от преданного партийного “украинизатора” до украинского националиста было рукой подать: требовалась постоянная бдительность, чтобы не уклониться от линии партии.
Одной из причин изменения национальной политики и расширения масштабов репрессий и депортаций стали ход войны и сталинские внешнеполитические расчеты. Падение Парижа в мае 1940 года застало Сталина врасплох: он ожидал затяжного конфликта на Западном фронте. Теперь Гитлер мог повернуть на восток и напасть на Советский Союз практически в любой момент. Советский диктатор, все еще полагая, что чем дальше на запад он переместит свои границы, тем безопаснее они будут, заявил претензии на свою часть добычи в соответствии с пактом Молотова — Риббентропа 1939 года, быстро оккупировал Прибалтику, затребовал Молдавию и этнически украинские территории Румынии. Также он начал войну с Финляндией, которая не пошла по пути Прибалтийских государств и решительно сопротивлялась, обескровив Красную армию и сведя к минимуму советские территориальные завоевания вдоль советско-финской границы. Но претензии на территорию были лишь частью расчетов Сталина. Другой важной задачей было обеспечить лояльность захваченных территорий перед лицом наступающего агрессора.
