Москва хотела ответить адекватно ситуации, но не ответила, удовлетворившись лишь угрозами. И так было почти всегда на протяжении изучаемого периода.
В 1536 г. московский представитель в Ногайской Орде сообщал своему государю, что дружественные ему ногайские информаторы говорили ему «в тай» о разговорах между бием и его приближенным «Ясаналеем». «Ясаналей» якобы говорил бию:
А коли бы де и тобя (бия Саид-Ахмеда бин Мусу. — Б. Р.) князь велики не блюлься (выделено мной. — Б. Р.), ино де и гости твои на Москве грабили и, идучи, на украйне воевали.
А князь велики-де и их не унял и посла твоего Кудояра и мирзиных послов отпустил981.
Ногаи повели себя некорректно в отношении Москвы — их послы в Москве «грабили» «и, идучи, на украйне воевали»; одним словом, двукратно произвели недружественные Москве действия. Однако никаких санкций и ответных действий со стороны Москвы не было предпринято — их не «уняли», и даже посол Кудояр, которого можно было в отместку за все это задержать в Москве, как это иногда делалось, был отпущен восвояси в ногаи. Причину этого приближенный ногайского бия видел вполне трезво: великий князь «блюлся» (боялся, опасался) ногайского правителя. Видимо, прежде всего в военном плане982[209].
Наиболее ярко неравноправие сторон проявлялось через соотношение статусов правителей. Ниже я не ставлю своей задачей детальный сравнительный анализ иерархического положения московского великого князя в позднезолотоордынской системе. Я всего лишь хочу схематично обозначить свое видение этого положения, исходя из совокупности источниковых данных, бывших мне доступными, и штрихами цитат из дипломатической переписки подтвердить это.
Как известно, в системе, к которой Великое княжество Московское (Владимирское) принадлежало на протяжении трехсот лет, единственным обладателем харизмы правителя была династия Чингис-хана. Московский правитель к ней не принадлежал и потому имел ранг очевидно более низкий, чем ханы Крыма, Астрахани и Казани. И если по отношению к астраханским и казанским ханам нижестоящий статус московского правителя был скорее формальным, нежели фактическим, то по отношению к ханам Большой Орды, а после ее политического уничтожения в 1502 г. — к ханам Крыма этот подчиненный статус как de jure, так и de facto просматривается достаточно долгое время983[210]. Даже в 1578 г. Иван IѴ старался получить у крымского хана Даулет-Гирея формальное одобрение своих прав на «всю Русь», и поэтому соответствующие главы были включены в русский проект нового московско-крымского договора984.
Ступенькой ниже ханов-Чингисидов располагались беклербеки при хане, или улугбеки, или амир ал-умара — «князи князей» московских источников (наиболее известные из них — Мамай и Эдиге бин Балтычак); они были одними из нескольких (часто — четырех) карачи-беков — «князей» московских источников985. Иногда статус московского великого князя приравнивают к статусу имперского (золотоордынского) беклербека — первого из карачи-беков — «князю князей», или «великому князю». Однако это сравнение исходит скорее всего только из схожести терминов, обозначавших их должности (калька «улуг бек» [«улу бий»] = «князь князей» = «великий князь»).
Точнее было бы предположить, что статус московского великого князя в позднезолотоордынской политической системе условно равен статусу ногайского бия (который формально почти всегда являлся беклербеком при каком-либо марионеточном хане у ногаев).
Однако в данной схеме упускается из виду такой крайне принципиальный для того времени факт, как монгольское завоевание Руси в 1237—1241 гг. С учетом того, что предки ногайского правителя являлись представителями стороны-сюзерена в отношениях Орды и Руси, ногайский бий, вероятно, стоял все же выше правителя Московского государства.
Итак, главы любого государства-наследника Улуса Джучи, включая ногаев, в политической иерархии позднезолотоордынского мира стояли выше московского правителя (по крайней мере, в понимании представителей татарского мира). Москва также это четко осознавала, но иногда пыталась представить дело иначе. Однако именно вышеприведенная трактовка позднезолотоордынской политической структуры «витает туманом» во всей дипломатической документации периода. Наиболее ярко, естественно, это проявлялось в отношениях с Крымом, как с основным наследником Улуса Джучи после 1502 г. Это проявляется в неявной форме, «в проговорках», вскользь, так как и для Москвы, и для татарского мира это было столь очевидно, что заявлять об этом значило бы примерно то же самое, что сейчас постоянно повторять таблицу умножения.
Московский посол боярин Иван Мамонов передавал своему правителю речи крымского князя Аппака в 1516 г. — крымский вельможа задавал послу такой риторический вопрос:
А на Литовскую землю на се лето царю (крымскому хану. — Б. Р.) рати своей не послати того деля, что князь великий (московский великий князь. — Б. Р.) на сю весну царю рати не дал на Асторокань, а царю велит рать послати на Литовскую землю, ино князь великий боле, или царь боле? (выделено мной. — Б. Р.)986.
Вопрос был именно риторическим для обеих сторон, поэтому этим аргументом и «бил» Аппак.
В грамоте от ногайского бия Саид-Ахмеда бин Мусы, прочитанной Ивану IѴ в августе 1534 г., ногайский князь употреблял в послании к московскому правителю термин «слово» («сюзем»), характерный, во-первых, для обращений Чингисидов, во-вторых, употребляемый в переписке от вышестоящего к нижестоящему987.
Таких примеров, свидетельствующих о второстепенном положении Москвы и ее правителя в сфере татарской политики, можно привести множество.
Итак, многие данные говорят о том, что Московское государство являлось одной из активных сторон, вовлеченных в сложную систему межгосударственных отношений, складывавшуюся в Восточной Европе начиная со второй половины XѴ в.
В ХѴ-ХѴІ вв. между государствами-наследниками Золотой Орды сохранялись довольно тесные связи, иногда даже затрудняющие определение степени их суверенности. Москва была одним из государств, боровшихся за доминирование на территории Джучидской империи988. Многогранные взаимосвязи между всеми участниками позднезолотоордынской политической сцены опять-таки «флером» проступают во всей дипломатической переписке периода. Приведу некоторые яркие примеры.
В 1549 г. ногаи, наиболее значительные из соседей Казани, недовольные политикой хана, предложили Москве совместную военную акцию, в результате которой Казань была бы захвачена, хан заменен на вассала московского царя Шах-Али бин Шейх-Аулияра (который ранее уже был ханом) и ногайского князя в качестве первого казанского карачи-бека989. Москва приняла предложение, но военное исполнение плана провалилось. В грамоте Ивану IѴ от казанского беглеца «Абдулы Бакшея[211]», временно обитавшего «в Нагаех» в 1548—1549 гг., говорилось о мыслях, которые в то время озвучивала часть казанской знати крымской ориентации, оставшаяся в Казани («которые с крымцы в одиначестве Булатовы княжие дети да Расовы дети»):
Шигалей деи царь из Новагорода побежал назад, а вы деи Наган одни о себе нас хотите воевати. Что деи нам доспеете? И Шигалей деи царь один без Нагаи с русскою ратью не может же нам ничево доспети990.
Описывая ситуацию перед окончательным взятием города, точнее один из ее этапов, когда хан Шах-Али, не дойдя до конечного пункта своего похода — Казани, повернул назад, а союзные Москве ногаи решили сами, без хана, брать город, казанская знать крымской ориентации злорадствовала, указывая на взаимозависимость всех действующих сил. Ногаи без хана и, главное, без его московской военной поддержки, ничего не могли сделать Казани, но и хан только лишь с собственным касимовским и московским войсками, но без военной поддержки многочисленных ногаев не представлял угрозы для города. Все антиказанские силы находились в одной упряжке и зависели друг от друга.
Возможно, вспоминая именно этот случай, дети ногайского бия Юсуфа бин Мусы мирзы Юнус и Али в начале 1550-х гг. писали царю Ивану IѴ:
О себе мы Казань воевали, не взяли. И ты воевал, да не взял же991.
Покорение Казани (и то же может быть сказано об Астрахани) никогда бы не состоялось, если бы не сотрудничество и попустительство (по очень прозаичной причине — собственной корысти) со стороны других татарских участников позднезолотоордынской политической сцены992.
Наиболее ярко, образно и выпукло, на мой взгляд, все взаимосвязи того времени проявляются в приключениях «пансыря»[212], который изначально принадлежал ногайскому бию Исмаилу бин Мусе, потом был подарен Исмаилом обретавшемуся тогда в ногаях будущему последнему хану Казани Ядгар-Мухаммеду бин Касиму, затем был захвачен вместе со своим тогдашним владельцем в московский плен при взятии Казани, «обретался» в Московском государстве и, возможно, вновь «переехал» в ногаи после просьбы Исмаила, замкнув круг.
В грамоте Исмаила Ивану IѴ от 1556 г. ногайский правитель писал:
А что у меня пансырь взяли в воине, то и ты сам ведаешь. И ты ко мне пришли пансырь тот, что на Едигере-царе взяли (во время взятия Казани. — Б. Р.). А тот был пансырь мой994 (выделено мной. — Б. Р.).
Подобно этому «пансырю», перемещались в позднезолотоордынском пространстве и люди, сплетая свои судьбы и судьбы своих государств в причудливую паутину, распутать которую зачастую попросту невозможно. Да в этом и нет необходимости.
Все государства, входившие в свое время на тех или иных условиях в Улус Джучи, включая Москву, сохраняли на протяжении ХѴ-ХѴІ вв. теснейшие взаимосвязи, особенно в сфере Realpolitik. Формальные статусы правителей, выплаты материальных средств из одного государства в другие, военные конфликты, конфессиональная разница сторон — все эти факторы меркли перед лицом фактических условий, в которых приходилось жить. Эти условия определяли вынужденное, но очень тесное сотрудничество. При усилении одной из сторон она могла пожертвовать этой «дружбой», однако, когда сил на какую-либо акцию не хватало, что случалось гораздо чаще, любая сторона начинала искать фактической поддержки у соседей — и обычно ее находила. Брак по расчету был нормой позднезолотоордынского мира.
х х х
Список городов и дворцовых волостей, жалуемых выезжей татарской элите, достаточно обширен. Вот только некоторые из них: Касимов, Кашира, Звенигород, Юрьев-Польский, Серпухов, Сурожик, Хотунь, «Андреев Городок Каменный», Новгород-на-Оке, Романов. Многие из этих городов и их уездов в разное время являлись уделами представителей различных ветвей московского правящего дома. Этот факт недвусмысленно обозначает нам то положение, которое занимали татарские выходцы в структуре знати Московского государства. В этом свете возведение Иваном ІѴ в 1575 г. бывшего касимовского хана Саин-Булата (в крещении — Симеон Бекбулатович) в ранг «великого князя всея Руси», как и некоторые другие мероприятия московского правительства второй половины XѴI века, уже не кажутся столь «загадочными» и «необъяснимыми», как это представлялось российским имперским историкам.
Эти города можно условно разделить на три типа (по размеру территории, «тянувшей» к этим городам, и продолжительности татарского владения этим городом). Первый тип уникален и представлен только одним городом — Касимовом. Второй тип — это Романов, который во второй половине XѴI — первой половине XѴII вв. принадлежал ногайским мирзам. Другие города, составляющие третий тип (как наиболее яркие примеры можно привести Звенигород, Каширу, Серпухов, Юрьев-Польский), являлись татарскими владениями непродолжительное время — в основном по нескольку лет. Видимо, мы уже никогда точно не узнаем, каким образом происходило управление этими городами «при татарах» в древнейший период (XѴ век). Нахождение новых источников могло бы преподнести историкам большие сюрпризы в этом вопросе, существенно пошатнув устоявшиеся представления историографии.
Вероятно, как материальное, так и правовое положение татарской элиты в пожалованных городах менялось на протяжении всего изучаемого периода и во многом зависело от общего контекста московско-позднезолотоордынских отношений (в «татарском вопросе» влияние внешнеполитических факторов имело главенствующее значение даже в сугубо внутриполитических, казалось бы, делах). Татарский правитель владел территорией условно, хотя в некоторых случаях и очень продолжительно. В целом положение татарской знати в Московском государстве было отнюдь не однозначным. Изображать ее представителей как беспрекословных «слуг» великого князя с точки зрения источниковой информации некорректно. Правильнее говорить об отношениях «послушания» татарского выходца великому князю, когда момент явного понижения статуса одного партнера по отношению к другому не присутствовал, но один из двух партнеров добровольно соглашался подчиняться другому.
Немаловажную роль во взаимоотношениях северо-восточных русских княжеств и татарских государств играл географический фактор: Москва вовлекалась в позднезолотоордынский мир в том числе и через свои фронтирные (пограничные) зоны. Апофеозом стало образование в первой половине XѴ в. Касимовского ханства, или «Мещерского юрта». Этот татарский анклав, как и другие подобные места, стал интегральной частью степной системы «юртов-уделов», точкой взаимосвязи татарского политического мира и Москвы. При этом Мещера была моделью, на основе которой строились схемы взаимодействия между другими татарскими анклавами Московского государства и внешним татарским миром. Существование таких анклавов повлияло и на положение Москвы в позднезолотоордынском политическом пространстве.
Поэтому достаточно трудно полностью разделить политические культуры средневековых татарских государств и Москвы. Московская политическая история ХѴ-ХѴІ вв. была органически включена в позднезолотоордынскую. Важнейшими событиями, заложившими и в дальнейшем изменившими принципы отношений между Москвой и татарским миром, были факты монгольского завоевания большинства русских княжеств ханом Бату в 1237—1241 гг. и московского завоевания Казанского и Астраханского ханств в 1552—1556 гг. Захват «саблею» в средневековом мире считался обоснованной и достаточной легитимацией на владение. Поэтому можно утверждать, что сначала доминирующим партнером в отношениях между татарами и Москвой стала Орда и затем ее наследные ханства, а приблизительно начиная с XѴII в. эта роль постепенно переходит к Москве, хотя этот геополитический поворот не был однозначным.
