А только Митька не дурак, он взял, да и схоронился на видном месте.
У Струйского в имении. Да-да, прямо в Рузаевке.
Если кто понимает, имение, это не один дом посреди поля, это и хозяйственные постройки, и деревня рядом, и всякое прочее... у Струйского размах хороший.
Митька справедливо решил, что темнее всего под пламенем свечи, да и влез на чердак господского дома, туда, куда отродясь лишний раз никто не лазил. С собой поесть прихватил, решил переждать, пока искать его будут, а потом уж и уйти.
А только Авдотья в слезы, все у нее из рук валится, не жизнь ей без Митьки! Хотела она вместе с парнем уйти, а куда Марии ее отпускать? Думаете, как поймают, так Струйский разбирать будет? Нет ведь обоих запытает!
И как кровиночку на смерть отпустить?
А не отпустишь, или сбежит, или руки на себя наложит, вся черная сидит девка.
Управляющий приходил, так и то... не стал ругаться, приказал Марии дочь в чувство приводить. Понятно же... все ж люди!
Только вот Струйский не в курсе, идолище адово!
Мария металась, уж не знает, куда и откуда... а тут и Варвару Бог принес! Она и решилась.
Если плохо все будет, так Марии, да и Авдотье с ней все одно погибать. А если повезет?
Крепостная жизнь научит, быстро будешь в барах разбираться! Поймешь, кто хороший, кто плохой!
Варя скрежетнула зубами.
— Так... ребят мы с собой заберем. Ты с нами поедешь?
Мария вздохнула.
— Да мне уж что... куда уж я отсюда?
— Вопрос неправильный. Ты бы хотела с дочерью поехать, жить с ней, внуков нянчить? — уточнила Варя.
Мария кивнула.
Хотела бы. Да только вот мечта эта — неосуществимая. Кто ж ей даст-то?
Варя потерла лицо руками.
— Иди-ка ты, Мария сейчас домой. И дочери скажи, чтобы горевала погромче. Поняла? Мы сейчас с мужчинами поговорим, да и решим, как вас лучше забрать. Управляющий вас добром отпустит?
Мария качнула головой.
— Нет. Я кружево сама плету, и дочь научила, только я-то уж слепнуть начала, а она из первых кружевниц... не отпустят нас добром-то.
— И не надо, — отмахнулась Варя. — Придумаем чего. Но пока — горюйте.
Мария закивала.
Барыня была странной, но не злой. И говорила рассудительно. И... а вдруг она поможет?
Терять-то уже и нечего!
* * *
Когда женщина скрылась в темноте, Варя поглядела на Митчелла.
— Не зря мы сюда ехали.
— Не зря. Ты что делать-то хочешь?
Варя со злостью пнула комок грязи.
— Что хочу... правду сказать?
— Давай, леди.
— Запалила б я эту Рузаевку с восьми концов! А Струйского гвоздями к двери приколотила! С-собака! Людей он убивает для вдохновения, поэт поганый! Ладно... можно на могиле ему стихи прочитать! Чтобы горело жарче! Гори-гори ясно, чтобы не погасло!
Митчелл ухмыльнулся.
— Так кто ж мешает-то, леди?
Варя вытаращилась на него.
— Погоди. А дети? Жена? Дворня? Их ты тоже приговорить предлагаешь? Даже если кто и знал, так ведь люди-то подневольные, не они, так их?
Митчелл оскалился.
— А ежели по уму сделать, леди... не откажешься?
Варя посмотрела ему прямо в глаза.
— Не откажусь. Что придумал? Ну?
Митчелл ухмыльнулся — и зашептал на ухо леди свой план.
Варя подумала немного, минуты три, да и одобрила.
* * *
Когда в усадьбе, среди ночи, раздаются дикие крики: 'КАРАУЛ!!! ПОЖАР!!! ГОРИМ!!!', на улицу вылетают все.
Барин ты, холоп, да хоть бы и петух в курятнике! Сгореть не хочется никому.
Николай Еремеевич не стал исключением.
И вылетел, и побежал вперед: имение-то родное! Тушить надо!
А кому?
Это ж холопы тупые! Они ж ради барского добра палец о палец не ударят, ежели их кнутом не подгонять! Струйский точно знает! Умеет и практикует!
Так он и выбежал на лестницу, и собирался вниз сбежать, когда что-то прошуршало рядом, сдавило горло, заставило задохнуться...
На ступеньки он не обрушился. Митчелл придержал, вежливо, он же и в темный уголок оттащил.
Да, план был его. А вот поджигал не он, Тимофей с Григорием постарались, выбрали сарай, который стоял более-менее на отшибе, да и подпалили его. Хорошо полыхнул, ярко, весело...
Орали уже все втроем, и Варя тоже.
Даже в двадцать первом веке слово 'Пожар' остается спусковым крючком для немедленного бегства. И люди мчатся на улицу, не оглядываясь ни на что. А уж здесь-то!
Ломанулись все, и жена, и дворня, и дети... и про барина чуточку подзабыли. А кому он нужен-то?
Детей спасать — понятно. А здорового мужика, который сам кого хочешь спасет?
Тем более, любит барин чуть не до утра за стишками своими засиживаться, он же поэт!
А Митчелл, который заранее проник в дом через окно, просто подождал его у лестницы. И утащил, придушив удавкой.
Не до смерти, нет.
Это еще было впереди.
* * *
Очнулся Николай Струйский от холода.
Да-да, ему просто было так холодно, как никогда в жизни.
Объяснимо — оказаться зимой, на морозе, в домашней одежде! Даже без халата!
И домашние туфли где-то потерялись, а босыми ногами на снегу неуютно. И дерево, к которому его привязали, какое-то жесткое, неудобное...
Он — привязан?!
Да что тут происходит?!
Струйский и рад бы спросить, да вот беда — кляпа враги тоже не пожалели, рот барину заткнули его же носками. Но внимание он привлек
— Мммммууууууммммм! Ммммммммммууууууууу!
А что поделать?
Почему-то с кляпом вежливый разговор не получается.
— Очнулся, — голос за его спиной был полон ненависти.
Струйский даже удивился.
Его? Ненавидят?
А за что?!
— Отлично, — женский голос был низким и теплым. И удивительно не вязался с происходящим. Таким голосом надо бы арии петь, или хотя бы колыбельные детям. — Николай Еремеевич, доброй ночи. Нет, мы с вами не знакомы.
Женщина вышла из-за его плеча, и встала точно напротив.
Струйский впился в нее глазами.
Не первой молодости, безусловно, но красивая. Темные волосы, заплетенные в длинную косу, челка, падающая на глаза, чуточку длинноватый нос, яркие губы. Лицо женщины незаурядной и привыкшей к повиновению.
И одета она странно.
А вот осанка, походка...
Это не крестьянка. Но кто?!
Кто это вообще такая!? Что тут происходит?!
— Полагаю, вам интересно, зачем вы здесь?
Очень интересно.
— Рот мы вам освобождать не будем, Николай Еремеевич. Мой человек побеседовал с вашим батюшкой, так что ваше мнение мне не требуется. — Имелся в виду не покойный Еремей Струйский, а просто — поп в ближайшем приходе. Николай Еремеевич же не зверь какой! Тела замученных им крепостных он честь честью отдавал для отпевания и похорон! — Вы решили ради своих бездарных стишков замучить человека, который мне... нужен.
БЕЗДАРНЫХ СТИШКОВ!? АХ ТЫ!!!
Возмущенное мычание было такой силы, что сосна, к которой был привязан непризнанный поэт, сбросила с веток изрядную толику снега.
Да как ты вообще смеешь?!
Ты...
Варя, а это была именно она, усмехнулась.
— За последние несколько лет вы убили больше сотни людей. Я считаю убийства доказанными, и за ваши злодеяния приговариваю вас к смерти.
— МУУУУУУМММММММ?!
Его?
К смерти?
Да за что!? За каких-то крепостных?! Что за бред тут творится!!!
— Прошу вас, уважаемые обвинители.
Из-за спины Струйского вышли четверо мужчин.
Тимофей, Франсуа, Митчелл, Дмитрий, которого и собирался запытать Николай Еремеевич. Не на себе ж Митчелл тащил упитанного барина. Митя помог с большой радостью!
— Играться не будем. Сторону обвинения я выслушала, вас Николай Еремеевич, лучше всего обвиняет содержимое вашего подвала, вы объявляетесь виновным и приговариваетесь к смертной казни. Тем же способом, которым вы убивали своих жертв.
Струйский взвыл еще громче.
Варя пожала плечами.
— Действуйте, друзья.
Тимофей и Франсуа переглянулись. Митчелл махнул им рукой.
— Берите леди, и двигайтесь отсюда. Ни к чему ей сейчас на это смотреть.
— Меня не стошнит, — Варя и уйти хотела, и... она этого человека приговорила. Она не должна наблюдать за казнью?
— Леди я его сейчас догола раздевать буду. Вам противно не будет?
Варя посмотрела на Струйского, который решил воспользоваться методом 'боевого скунса' и обделался так, что даже сосна, кажется, от него ветви отодвигала. Поморщилась.
— А тебе?
— Перчатки потом выкину, — отмахнулся Митчелл. — Идите, не смущайте клиента.
Варя и пошла. Франсуа за ней.
Тимофей остался.
— А ты чего?
— Если помощь нужна будет, — Тимофей не страдал излишней жалостью к подонкам, армия вообще такие странные качества быстро из человека вытряхивает. Видишь врага — убей.
А это даже не враг, это — мразь. Низшего пошиба.
Вражеский солдат хоть своей жизнью рискует на войне, а вот ЭТО над беззащитными издевалось.
Митчелл только рукой махнул.
Вдвоем с Дмитрием они преспокойно срезали со Струйского всю одежду, а потом Митчелл принялся за хирургические операции.
В результате у Струйского было отрезано все, что поддавалось отрезанию, и сложено неподалеку аккуратной кучкой. Педантичный Митчелл еще и раны прижигал, чтобы негодяй не умер раньше времени от кровопотери.
Впрочем, Струйскому еще повезло. Ему просто проводили ампутацию, не 'растягивая удовольствие', как он с крепостными. Быстро и достаточно чисто.
А потом 'страшного барина' просто облили несколькими бутылками спиртного из его же погреба, и подожгли.
Митчелл, правда, его перед этим оглушил слегка, а то ж гореть начнет, а чем он к сосне привязан?
Веревкой. Не цепями, увы.
Веревка сгорит, негодяй попробует убежать... хотя куда он денется на культях и без глаз, еще вопрос, но ползти точно будет.
Зачем?
Ладно уж, придушить слегка, так, чтобы не до конца, и поджигаем.
Получилось очень художественно. Настолько, что Варю все-таки стошнило. Митю — так еще раньше, когда Митчелл глаза вынимал Струйскому.
Потом тушка барина была увенчана табличкой, на которой честь по чести написали, кто это и за что поплатился, рядом сложили все, что ранее отрезали от тушки, и отправились восвояси.
Совесть Варю не мучила.
Кошмары...
Ладно, кошмары были, все ж гадость увидела. Но — в меру! Не безвинного человека приговорила.
А Митьку она забирала с собой.
Тимофей же отправился к управляющему, выкупать Авдотью и Марию. Нечего им тут оставаться. В Москве пригодятся.
И у Вари чуточку отлегло от сердца.
Федот умер, но его память спасла нескольких хороших людей. А так, может, и не нескольких.
Что — Струйский бросил бы свои забавы? Да никогда, с Митькой не получилось, так еще бы с другими наверстал!*
*— история невыдуманная. Садист и подонок отметился в истории. К сожалению, сдох от удара, а не от руки палача. Прим. авт.
* * *
Струйского нашли достаточно быстро.
Пожар потушили, и оказалось, что барина-то и нет?
Барыня, Александра Петровна приказала искать мужа. Крепостные нехотя расползлись в разные стороны... ладно-ладно! Искали честно — у себя по домам.
Нашли случайно.*
*— подозреваю, что жена была в курсе забав мужа, дома такое не скроешь. Так что ничего хорошего о ней не скажу. Прим. авт.
Первых 'искателей' стошнило.
Вторых впрочем, тоже. Стошнило и исправника, и барыню, и священника...
Лекарь кое-как продержался. Спекся на описывании отделенных от барина частей тела. Митчелл еще поизгалялся, сложил все в мешок и подвесил так, чтобы зверье не добралось. А то потравится еще...
Когда проблевались, обратили внимание на лист бумаги, аккуратно уложенный в том же мешке.
На листе было выведено корявым почерком Тимофея, с орфографическми ошибками, но доходчиво.
Николай Струйский, за убийство крепостных приговаривается к тому, чему их подвергал.
Пыткам и сожжению.
Так будет со всяким убийцей беззащитных.
Белая стрела.
Струйский, правда, никого не жег, разве что каленым железом пытал, но это как раз никого не волновало.
А вот остальное...
Александра Петровна сообразила, что ее супругу отомстили за его милые делишки, и брякнулась в обморок. Она-то...
Знала она все преотлично! Но эта сторона медали ее не волновала, она жила в розовом свете своего счастья!
Муж любящий и нежный, дети, которые растут и радуют, некоторых Господь взял, но это уж как водится. Муж пишет стихи, посвящает их императрице, та к нему благосклонна, даже некоторые издания иностранным послам дарит, хвастается...
Ну а крепостные... а кто их считать будет?
Но ведь нашелся же негодяй!
Что такое — Белая стрела?
Есть не один человек, а какое-то общество? Которое вот этим и занимается? Мстит за крепостных?
А если ей тоже — того? Отрежут все и потом сожгут?
Сплетни поползли змеями, от одного к другому, и помещики изрядно напугались.
Крестьянский бунт... ладно, это — было. Регулярно бывало, какой-нибудь помещик допекал своих крестьян так, что те собирались, поднимали особо умного барина на вилы, поджигали господский дом, потом зачинщиков ловили, вешали...*
*— и достаточно часто такое происходило. Салтычиха не была единственной садисткой, она была известна, потому что ее наказали. Прим. авт.
Общего во всех случаях было одно и то же.
Стихийность.
Мера терпение переполнилась, ну и грянуло. Это как наводнение и пожар. Может, будет, может — обойдется. Есть возможность увернуться.
А вот если общество.
И система...
Тут-то самодурам и стало страшно. Это ж и к ним прийти могут! А они ж не виноватые!
Правда?
Или...
Белая стрела...
Кто что слышал?
Кто что знает?
Расспросы оставались без ответа. А название Варя придумала, просто так, 'на коленочке'. Вспомнила, что читала, ну и появилось. Можно бы написать: 'благородный разбойник Робин Гуд', но вдруг кто-то в курсе? А тут таинственно, загадочно...
Нельзя так делать?
Хм, а что бы сказал самый гуманный суд о маньяке, который сто человек прикончил? Так, походя, для своего вдохновения и развлечения?
Не скрываясь.
Доказано железобетонно?
При советской власти таких попросту к стенке ставили. Так что...
Варя просто привела приговор в исполнение. И совесть ее не мучила.
А вот Струйскую...
Так и поверишь, что безумие бывает заразным.
Дама начала побаиваться, сначала просто увеличила охрану, потом спала со светом, потом спала все хуже и хуже... закончилось тем, что сын был вынужден поместить ее под присмотр, потому что Александра стала просто опасна для окружающих. Орала, кидалась, подозревала всех в желании ее убить...
Екатерина Вторая, кстати, сильно не расстроилась.
Она отлично понимала ситуацию.
Вот такие, как Струйский...
Отменить крепостное право она не могла — ее бы с трона скинули в два часа.
А не отменять — вот он, скотина, людей мучил, считай, провоцировал на бунт. А Екатерина отлично помнила Пугачева. Там причина была другая, но бунт — дело такое, опасное с любой причиной.
Побоятся дворяне крепостных лишний раз мучить?
