Отряд зародышей

— Побурчи у меня, побурчи, — отозвался я, — установлено регулярные выезды к перевалу проводить, будь добр, соберись и выполни. Вопросы?..

— Никак нет, — отозвался Полоз, направляясь к двери на конюшню.

Пока они ездили к перевалу, всех остальных, за исключением спустившегося с площадки Зелёного, я выгнал на улицу на выездку. Чтоб и сами размялись, и лошадей своих погоняли.

Выездка плавно перешла в конную тренировку. Мы до того разгорячились и увлеклись, что только окрик Дворянчика "Сержант, смотрите, Хорёк возвращается!" отвлёк меня от увлечённой рубки с двумя верховыми "соперниками". Остановив схватку, я оглянулся.

Посланная к перевалу троица спешно возвращалась, и явно не с пустыми руками. Поперёк седла Полоза что-то лежало, издали похожее на большой мешок. Когда они подъехали ближе, стало понятно, что это вовсе не мешок, а человек.

Остановив лошадей возле входа в казарму, Хорёк спрыгнул на землю и подбежал к Полозу, продолжавшему сидеть в седле.

— Помогите мне! — крикнул он, обращаясь к нам, — надо его занести внутрь.

Одуванчик с Цыганом тут же бросились на помощь. Осторожно сняв человека с коня, они втроём занесли его в казарму. Степняк, держа в руках потрепанный заплечный мешок, посох и продолговатый кожаный свёрток, вошёл следом.

Человек был уложен на лежак, ближайший к нашему очагу и Хорёк принялся снимать с него одежду, состоявшую из длинной шерстяной накидки, намотанной поверх полотняной рубахи и шерстяных штанов на ногах. Голени его были обмотаны длинными полосами льняной ткани. А поверх обмоток были обуты невысокие кожаные сапоги, сшитые мехом внутрь. Голову прикрывала облегающая вязаная шапочка с наушниками.

Сам он тоже выглядел непривычно: жёлтая кожа, узкие глаза, нос с широкими ноздрями и приплюснутой переносицей, длинные чёрные волосы заплетены в косицу и обёрнуты вокруг шеи. На вид ему было лет тридцать. Но я мог и ошибиться, учитывая его состояние.

— Где вы его нашли? — спросил я.

— Полоз увидел. Случайно, — ответил Хорёк, растирая шерстяной рукавицей грудь незнакомца.

Я вопросительно взглянул на Полоза.

— Да я и не его сначала увидел, — пожал тот плечами, — а посох. Он из снега торчал. Сразу было видно, что это не ветка какая-то и не дерево. Интересно стало. Подъехал поближе, гляжу, а меж камнями вроде как сидит кто-то, снегом присыпанный. Позвал остальных. Откопали. Вот так и получилось...

— Понятно, — я повернулся к Степняку, — что за мешок у тебя?

— При нём было, — Степняк положил всю поклажу на стол.

— Так, посмотрим, — произнёс я, подходя к столу.

Посох я отложил сразу, ничего примечательного в нём не было. Так и не сумев развязать смёрзшиеся ремешки на кожаном свёртке, я их просто перерезал и развернул кусок тонкой кожи, ещё не успевшей полностью отогреться и поскрипывавшей у меня в руках. На свет явился меч, каких я ещё не видывал. Рукоять на полтора хвата, круглая плоская гарда и слегка изогнутый, расширяющийся к своей передней трети клинок были непривычны и вызывали определённый интерес. И в плане того, где такие мечи изготавливают, и в плане того, как же им надо биться? Известные мне способы ведения боя нашими мечами здесь не подходили.

— Хм... Интересно, — протянул я, осматривая меч.

— Гляди-ка, клинок какой необычный, — сказал Степняк, глядя на находку, — аж до ширины ладони доходит... Это где ж, интересно, такие делают?

Зелёный, отдыхавший после ночной службы и разбуженный поднявшейся суетой, тоже подошёл к столу. Поглядев на меч, он повернулся ко мне и высказал предположение:

— А может, он лазутчик вражеский, к нам засланный?

Я неопределённо пожал плечами.

— Не знаю...

— Сержант, — окликнул меня Хорёк, продолжавший заниматься лежащим без сознания человеком, — у него, похоже, нога правая не то сломана, не то вывихнута. Лечить надо...

Подойдя к лежаку, я осмотрел и осторожно пощупал правую лодыжку, сильно опухшую и наливавшуюся нехорошим сине-багровым цветом. Кожа его была ледяной и жёсткой. Человек, не приходя в сознание, тихо застонал.

— Так, парни, ну-ка, быстро, корыто сюда.

Когда приказание было исполнено и рядом с лежаком на пол установили корыто, найдёныша переложили в него, оперев голову о край, и по моему приказу принялись заливать тело чуть тёплой водой.

— Ну, вот что, Зелёный, — решил я, — не придётся тебе сейчас отдохнуть. Давай, быстро собирайся и дуй за своей знахаркой. Я думаю, сейчас её помощь в самый раз будет.

— Есть! — радостно отозвался тот, — я мигом!

— Не радуйся особо, — охладил я его пыл, — не один поедешь. Цыган! Собирайся. Вместе поедете. И обратно поторопитесь! А то он может и не дожить до приезда вашего...

Спустя пять минут оба всадника умчались по направлению к реке, ведя в поводу третью лошадь для Санчары.

— Хорёк, как отмокнет и конечности разгибаться начнут, вынете его из корыта, переложите на лежак, оботрите и прямо так, голышом, заверните в медвежью шкуру. Пусть отогревается.

— Я понял, сержант, — отозвался Хорёк, подбавляя ещё тёплой воды в корыто.

Раздав все необходимые распоряжения, я вновь подошёл к столу и взялся за мешок.

— Так... а что у нас здесь?

Верёвка, стягивавшая его горловину, уже оттаяла. Повозившись с ней немного, я развязал узел и принялся поочерёдно вытаскивать из мешка всё, на что натыкалась рука.

На столе поочерёдно оказались: запасная холщёвая рубаха; чистые обмотки на ноги; небольшой кусок холста, служащий хозяину, по-видимому — полотенцем; деревянная миска, кружка и такие же деревянные палочки непонятного назначения; небольшой нож, предназначенный скорее для каких-либо кухонных работ, чем для использования в качестве оружия; несколько кусков какой-то странной бумаги и пенал с письменными принадлежностями и кисточками; книга в кожаном переплёте с абсолютно незнакомыми мне письменами; маленький, размером с указательный палец, деревянный пенал, в котором хранились несколько очень тонких и странных медных и стальных игл, совершенно не похожих на швейные. Ещё в мешке лежали завёрнутые в отдельную холстину несколько луковиц, кусок хлеба, горсть сушёных фруктов, какая-то крупа в мешочке и завёрнутая в клочок бумаги соль.

— Вот, собственно, и всё, — констатировал я, оглядев содержимое мешка.

— Интересно, — покачал головой Грызун, — вы обратили внимание? Денег-то у него нет. Ни в мешке, ни в одёжке. На что же он живёт?

Дворянчик взял книгу и раскрыл её. Полистал, поразглядывал картинки и опять захлопнул.

— Ни хрена не понятно, — сказал он, кладя её на стол, — что за язык, что за буквы? И как они их только читают?

— А картиночки-то интересные, — протянул Степняк, — как будто люди на них дерутся.

— Это Циркачу интересно будет, когда вечером с площадки спустится, — равнодушно пожал плечами Дворянчик, — он ведь борец цирковой. Вот пусть и разбирается...

— Похоже, оттаял, — подал голос Хорёк, — давайте его перекладывать.

Степняк с Одуванчиком помогли аккуратно переложить человека на лежак и, обтерев сухой холстиной, завернули в шкуру.

Спустя какое-то время его вдруг начал колотить сильный озноб, он застонал, скрипел зубами от боли, временами едва ли не срываясь на крик. На короткое время он даже пришёл в себя, поводя непонимающими глазами по сторонам, огляделся, попытался что-то сказать но, опять застонав от боли, провалился в забытьё.

Так продолжалось ещё несколько раз, пока не приехала Санчара. Развернув медвежью шкуру, она осмотрела пострадавшего, нимало не смущаясь тем, что перед ней лежит голый мужчина, и повернулась ко мне.

— Это не перелом. Это сильный вывих. Надо вправлять. Нужно, чтобы его крепко держали, тут и тут, — она показала на грудь и бёдра.

— Понятно, — кивнул я и подошёл к больному со стороны плеч, — Степняк, держи его ноги. А я буду держать за плечи.

Когда мы со Степняком покрепче прижали к лежаку пострадавшего там где, показала Санчара, девушка взялась за вывихнутую ступню и начала потихоньку двигать её туда-сюда., одновременно растирая и разминая лодыжку. В какой-то момент она вдруг напряглась и с силой рванула ступню на себя, чуть разворачивая в сторону. Лежавший без сознания человек от боли дико вскрикнул, на мгновение пришёл в себя и опять лишился чувств.

Между тем Санчара, густо намазав повреждённый сустав тёмной вонючей мазью, обложила его какими-то размоченными в тёплой воде сушёными листьями и туго обмотала длинной полосой белого холста. Поверх холстины обернула куском шерстяного покрывала и, наконец, опять укутала больного шкурой.

— Теперь он будет спать, долго, — сказала она, — может быть, до утра. Когда проснётся, налейте ему полстакана вот этого, — она протянула мне небольшой глиняный кувшинчик, — и добавьте туда теплой воды. Пусть выпьет. И надо ему дать выпить бульон из мяса. Лучше — из курицы. Потом он опять будет спать. Через два дня я приеду, посмотрю.

— Это всё? — спросил я, — Может быть, что-то ещё нужно?

— Нет, — покачала она головой, — теперь всё будет зависеть от духов гор и от его здоровья. Если он сильный, то поправится. Если нет — умрёт. Но я сделаю, что смогу.

— Спасибо тебе. Чем мы сможем тебя отблагодарить?

— Мне от тебя ничего не нужно, — покачала она головой и чуть заметно улыбнулась, — если только...

— Что?

— Пусть Зелёный проводит меня домой...

Вот ведь хитрюга, а! Ну, да ладно...

— Зелёный! — позвал я.

— Слушаю, господин сержант! — вырос он передо мной прямо из ниоткуда.

— Собирайся. Проводишь знахарку обратно, — и чуть слышно добавил, — свободен до завтрашнего утра.

— Есть, господин сержант! — улыбаясь во весь рот, радостно проорал Зелёный и, накинув плащ на плечи, подхватил Санчару под руку, — бежим отсюда, пока он не передумал, — шутливо прошептал ей на ушко.

Хмыкнув, девушка выскользнула за ним на конюшню. Вскоре с улицы послышался удаляющийся топот копыт.

Пять дней наш незнакомец провалялся в беспамятстве, лишь на короткое время приходя в сознание. Мы едва успевали дать ему в эти короткие минуты выпить ту настойку, что нам оставила Санчара, как он опять проваливался в забытьё.

Во второй раз Санчара приехала через два дня, как и обещала. Размотала повязку на ноге, осмотрела отёк и сказала, что надо надрезать кожу. Выдавить всю гнилую кровь и слизь, что собрались на месте вывиха и наложить другую повязку. Иначе может начать гнить кровь. И тогда он точно не выживет. По её просьбе мы поставили у лежака больного пустую бадейку, ведро с горячей водой и подали чистую холстину. Степняк с Циркачом взялись его держать, пока знахарка будет пускать кровь. Остальные уселись в сторонке, чтобы понаблюдать и, при случае, оказать необходимую помощь.

Уж не знаю, где она этому научилась, у какой горской бабки-знахарки, но только делала она всё не хуже лекарей из наших полковых лазаретов. И инструмент на огне обожгла, и место разреза горячей водой обмыла и уксусом обработала, и всё прочее, что при таком лечении надобно, исполнила.

А уж сколько из раны разрезанной чёрной крови вперемешку с гноем натекло, и не передать! Даже мне чуть плохо не стало. А она — ничего! Хоть бы носом от вони гнилостной повела. А как кровь чистая из надреза выдавливаться стала, она рану настойкой какой-то промыла, тряпочкой чистой просушила, да по краям тонким слоем мази обмазала. После чего опять ногу холстиной чистой обмотала и в шерсть завернула. Рассказала, как нам дальше быть и чего делать и обратно к себе уехала. В сопровождении Зелёного, понятное дело.

Кроме повреждённой ноги у нашего больного проявилась ещё одна напасть. В результате переохлаждения у него началась сильнейшая простуда. Высокая температура, тяжёлый хриплый кашель и периодические разговоры в бреду на незнакомом языке заставили нас изрядно поволноваться. Бывали даже такие моменты, когда мы начинали подумывать о его близкой кончине. Однако постепенно ему становилось всё лучше. Он всё чаще приходил в сознание, бредил всё реже, температура понемногу спадала...

Под вечер седьмого дня наш больной пришёл в себя окончательно. Приподнявшись на локтях, он внимательно оглядел всю комнату и каждого из нас в отдельности. Мы, сидевшие в это время за столом и ужинавшие, на какое-то время замерли, боясь, что он опять рухнет без сознания. Но больной слабо улыбнулся и что-то тихо сказал.

Я вылез из-за стола, подошёл к нему и уселся на соседний лежак.

— Здравствуй, — протянул я ему руку.

Он мой жест понял, выпростал сухую горячую ладонь из-под шкуры и слабо пожал мне руку. После чего обессилено откинулся на спину.

— Ну, ладно, ты лежи, лежи, — сказал я, поправляя шкуру у него на груди, — Одуванчик, бульон давай!

Наш каптенармус подскочил на месте, немного суетливо схватил глубокую миску и влил туда мясного бульона. Был он, правда, не куриный, а из недавно подстреленного Хорьком горного козла, но зато свежий, только сегодня днём сваренный.

Быстро подойдя к больному, Одуванчик склонился над ним и, придерживая ему голову, стал поить бульоном из миски через край. Тот, не отказываясь, жадно припал к миске, втягивая в себя наваристую жидкость и время от времени переводя дух.

— Ну, вот так-то лучше будет, — удовлетворённо кивнул я и вернулся за стол.

Утром, когда наш больной проснулся и, завтракая, напился вчерашнего бульона, заедая его сухарями, я опять подсел к нему на лежак и принялся расспрашивать, что он за человек, откуда взялся и куда идёт.

На нашем языке он почти не разговаривал. Заодно выяснилось, что и на горском наречии он тоже не говорит. Хотя в этом случае от меня тоже проку было не много. А потому больше объяснялись жестами.

После почти часового такого "разговора" я узнал, что зовут его Дзюсай, он монах из монастыря в какой-то неизвестной мне стране, лежащей далеко на востоке. Это ещё дальше Великих степей. А идёт он на запад. Его туда послал их настоятель монастыря. Книгу какую-то найти, великие знания несущую. Якобы она где-то в западных землях хранится. Ну, да это уже его дела, я в этот вопрос сильно вникать не стал. Зато расспросил его, как он на перевале оказался?

Выяснилось, что монах этот два дня пережидал метель в ближайшем к перевалу горском аиле. Когда же непогода успокоилась, он пошёл дальше, но идти по глубокому снегу было трудно. На полдороге, ещё до того, как он смог подняться на перевал, опять начался снегопад с ветром. И на перевал он поднялся уже в сумерках. Решил переждать до утра среди камней, где не так сильно задувало. Набрал немного хвороста, разжёг костёр. Но до утра дров не хватило, и он понемногу начал замерзать. К тому же очень сильно болела нога, которую он повредил во время сбора хвороста, поскользнувшись на камне, скрытом под снегом. И потому идти дальше он уже не мог. Так его снегом и засыпало...

В конце беседы Дзюсай очень благодарил меня и, в особенности, тех, кто нашёл его под снегом и привёз в казарму. Сказал, что ему никак нельзя оставлять этот мир, не выполнив поручение своего настоятеля.

— Ладно, отдыхай пока, — похлопал я его по плечу, заканчивая разговор. И, поймав его непонимающий взгляд, жестом показал, — спи. Потом ещё поговорим.